Новый исторический вестник

2012
№34(4)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

А.В. Крыжан

ОБЫВАТЕЛЬ И СОВЕТСКАЯ ЮСТИЦИЯ: ИЗ ОПЫТА ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕМАГОГИИ В ПОВСЕДНЕВНОМ ОБЩЕНИИ С ВЛАСТЬЮ
(Курская губерния, 1920-е гг.)

В первое послеоктябрьское десятилетие жизнь людей в Советской России протекала в водовороте политических событий, которые быстро сменяли друг друга. Самой «повседневной» задачей для человека стала задача выжить, сохранить то, что он имел и по возможности «расти», улучшать материальные условия своей жизни. Главным препятствием в решении этой задачи являлась власть.

К середине 1920-х гг. период чрезвычайщины закончился, и действия власти стали приобретать формы, все более упорядоченные советским правом, вследствие чего возникали новые государственные учреждения и общественные организации, в том числе и в сфере юстиции.

Для рядового российского обывателя юстиция всегда была сферой достаточно «мудреной», его интересовало только то, насколько органы юстиции, суды или прокуратура разрешали его насущные, жизненно важные вопросы. Часто не задумываясь о сущности и характере новой власти и ее политических структур, люди просто вынуждены были сосуществовать с ними, вырабатывая или усваивая определенные «правила игры».

К середине 1920-х гг. большевистские идеи начали перерождаться в революционные лозунги демагогического характера, которые и стали излюбленным языком власти. Люди вынуждены были прибегать к политической демагогии, поскольку с властью требовалось общаться «на одном языке». По мере усложнения социальных отношений, необходимость обращения к органам юстиции возникала по значительному количеству поводов, зачастую самых обыденных. Подобная частота общения привела к тому, что демагогическая, революционная по форме, фразеология не только была освоена обывателем, но и превратилась в своеобразный инструмент решения собственных проблем.

Выдвинув лозунг утверждения «социалистической законности», Советская власть в начале 1920-х гг. все еще сохраняла импульс «революционности», причем он был тем сильнее, чем ниже уровень власти, поскольку революционная целесообразность «удобнее» законности. Это объясняло ситуацию, при которой, декларируя необходимость строгого соблюдения закона, власть сама неоднократно допускала правонарушения, прикрываясь борьбой за высшие идеалы революции. На местах такие нарушения носили более явный характер, чем в центре. В глазах обывателя это создавало следующую реальность: закон можно нарушить, если это нарушение оправдывается идеей, привнесенной в жизнь и активно пропагандируемой большевиками.

Осмысление такой реальности приводило к своеобразным последствиям.

Во-первых, современники первых лет революции начали активно использовать политические клише в различных жалобах и прошениях, как письменных, так и устных, направляемых в исполкомы, в органы управления юстиции, в губернские суды, в ревтрибуналы, а затем и в прокуратуры различного уровня. Количество таких жалоб было значительным. Так, за 2-е полугодие 1929 г. Курской окружной прокуратурой было рассмотрено 2 497 жалоб, из которых 1 304 были жалобами рабочих, батраков и крестьян[1].

Любая, даже самая утилитарная просьба сопровождалась фразами, которые подчеркивали либо «правильное» происхождение, либо революционные заслуги самого просителя или его близких родственников. Например, в жалобах, направляемых в прокуратуру,  часто встречаются ссылки на службу в Красной армии самих жалующихся или их детей[2]. Служба в Красной армии в тех условиях – факт политический, и люди были убеждены, что его оценят как заслугу, которая не позволит ущемлять их права.

Простые крестьяне при написании жалоб были не менее эмоциональны, чем партийные идеологи, сопровождая свои претензии пассажами, скажем, такого рода: «Я состоял секретарем деревенского  Комбеда и, несмотря на свое сейчас состояние здоровья как физического так и душевного, я был стойкий за бедный и голодный народ и вообще работал в интересах нашего революционного Правительства»[3].

Более образованные просители прибегали к иной, более «продвинутой», фразеологии.

Отозванный из состава Курской коллегии правозащитников Н.Н. Андреев обратился с просьбой пересмотреть это решение, ссылаясь на то, что работает по своей специальности в судах с 1918 г., ни разу не лишался избирательного права, работал в должности юрисконсульта в различных организациях, лоялен к Советской власти, что подтверждалось уполномоченным губсуда по Белгородскому уезду и уполномоченным президиума коллегии защитников[4].

Участившиеся в середине 1920-х гг. случаи отказа в приеме в коллегию или отзыва правозащитников из состава коллегии раскрывают еще одно последствие: в случае действительно совершенных правонарушений можно было попытаться избежать неблагоприятного для себя исхода путем манипулирования революционными фразами.

Так, некоему А.Т. Вознесенскому Старооскольская коллегия правозащитников отказала в приеме на основании отзыва Старооскольского уездного исполкома о том, что в 1919 г. он бежал с белыми и имеет недоброжелательные для Советской власти взгляды.

Связи с «белогвардейцами» в середине 1920-х гг. были моментом биографии, который мог иметь опасные последствия. Тем не менее, Вознесенский не только не попытался затушевать эту историю, но и написал жалобу в президиум Курского губисполкома. В ней он привел такие аргументы: «...Происходя сам из пролетарской семьи, будучи сыном сельской учительницы, прослужившей 26 лет на ниве народного образования и отдавшей низовому крестьянству лучшие годы своей жизни, она, уча меня на жалкие крохи, мыслила, очевидно, сделать из меня полезного члена общества и честного гражданина для Республики Советов. <...> Двадцать лет болезненного ученического труда пошли насмарку, в то время когда республика Советов в этот ответственный момент мирного строительства бьет грозный клич “Лицом к деревне и трудящимся”»[5]

В иных случаях просители не пытались оправдать себя, но выступали в качестве радетелей общего блага, для чего большевистская фразеология открывала необъятные возможности. Скажем, выпускник юридического факультета Московского университета, член Курской коллегии правозащитников С.В. Королев был исключен из состава коллегии на основании того, что имел дисциплинарное взыскание по обвинению в ведении дела с двух сторон. Наличие столь серьезного для адвоката с университетским образованием обвинения не помешало Королеву обратиться с прошением в губисполком: «Губсуд представил к отозванию исключительно волостных, наиболее необходимых населению [защитников], не считаясь, что многие и так лишены юридической помощи, оставив ЧКЗ по г. Курску»[6].

Прошения адвокатов, как правило, не приводили к нужному им исходу дела: губисполком оставлял решения об исключении из членов коллегии без изменений.

Особенно яркий пример спекуляции населения революционной фразеологией при общении с органами Советской власти дает история, которая произошла в Путивльском уезде Курской губернии. В ее расследовании и принятии решения участвовали губернские и российские органы юстиции. 

В июне 1922 г. во ВЦИК поступила жалоба уполномоченных трудовой сельскохозяйственной артели № 11 при Софрониевской пустыни Путивльского уезда на постановление уездного исполкома о ее ликвидации. Жалоба была направлена в Ликвидационный отдел Наркомата юстиции, который, в свою очередь, запросил заключение Наркомзема о статусе трудовой артели.

В ходе изучения вопроса выяснилось, что в начале 1921 г. в Софрониевской пустыни поселились беженцы из занятых польскими войсками губерний. В феврале 1921 г. 120 монашествующих пустыни и 48 беженцев объединились в трудовую сельскохозяйственную артель, в апреле зарегистрировали ее надлежащим образом и утвердили устав. Однако в июне 1922 г. постановлением Путивльского уисполкома артель была объявлена распущенной, членов артели надлежало в семидневный срок выселить в Глинский и Путивльский монастыри, церкви Софрониевской пустыни закрыть, а все артельное имущество передать Детскому городку, который должен был быть организован в пустыни на основании приказа Курского губисполкома от 16 апреля 1922 г. за № 100[7].

В  своем обращении во ВЦИК уполномоченные артели объявили постановление «неправильным», так как не все члены артели были монашествующими, но все имели рабоче-крестьянское происхождение. Кроме того, существование артели, по мнению жалобщиков, не препятствовало организации Детского городка, а наоборот: «культурное ведение сельского хозяйства и выделка членами артели всевозможных кустарных изделий является для детей наглядным показанием и способствует техническому их развитию»[8]. Поэтому уполномоченные просили не закрывать артель и отменить постановление уисполкома и приказ губисполкома.

К жалобе было приложен документ, названный «Приговором жителей села Новой Слободы Новослободской волости Путивльского уезда». В нем жители этого села ходатайствовали «перед Советской властью существующий монастырь и монашествующих оставить на месте и продолжать богослужения»[9].

Казалось бы, перед нами – типичный пример произвола местных властей, вознамерившихся уничтожить действовавший на абсолютно законных началах трудовой коллектив исключительно по причине того, что его членами были монахи, и он находился на территории монастыря. Для подобного решения могли быть различные основания. Во-первых, в условиях начавшейся борьбы с РПЦ и религией–«опиумом для народа» местные Советы демонстрировали вышестоящему губернскому начальству свое рвение и большевистскую непреклонность. А во-вторых, для уездных руководителей подобные радикальные решения были наиболее приемлемы, поскольку «они любили и умели отдавать приказы, конфисковывать и расстреливать»[10].

Но присмотримся к ситуации внимательнее.

В протоколе артельного собрания, направленного в Путивльский уисполком в 1922 г. монахи писали: «Последние два года трудовая артель не получала никакого надела земли, пропитываясь выдаваемым хлебным пайком, но последний уже давно прекращен и теперь приходится поддерживать существование артели подаянием усердствующих людей»[11].

Однако сохранившиеся документы свидетельствуют: весной 1921 г. с разрешения Путивльского уездного земельного комитета артель взяла в аренду на 9 лет 5,5 дес. монастырского сада и 42 дес. «заросшего кустами луга»[12]. Осенью того же года за деньги, вырученные от продажи фруктов и сена, был приобретен скот, а в местном лесничестве куплены 2 дес. леса на дрова, для ремонта построек и текущих хозяйственных нужд. Кроме этого, артель взяла в аренду на 6 лет бывшие государственные водяные мельницы и валуши в селе Теткино Рыльского уезда Курской губернии и капитально отремонтировала их[13].

В середине 1922 г. на попечении артели находилось 24 коровы, 2 пары волов, 6 лошадей, а также было куплено более 1 000 п. продовольственного зерна. Согласно «записке» совета сельхозартели, ей принадлежали овощесушилка, паровая мельница, кузница и столярная мастерская. Если принять в качестве среднесуточного надоя от одной коровы 10 л молока и предположить, что дойными были половина коров стада, то простой расчет показывает: каждый член артели только хлебом и молоком был обеспечен в размере 8,5 кг и 21,9 л в месяц, что вряд ли можно назвать «поддержанием существования», требующим «подаяния усердствующих людей».

Все приведенные данные почерпнуты из документов, созданных самой артелью и направленных в различные инстанции. Причина столь яркой противоречивости сведений довольно проста: жалобы на бедность и голод в протоколе собрания артели, направленном  в уисполком, предваряют просьбу об аренде пахотной земли[14].

Это – не единственное противоречие, содержащееся в документах артели. В жалобе во ВЦИК уполномоченные настаивали на том, что не все члены являлись монашествующими, то есть присоединившиеся к артели 48 беженцев монахами не были. Однако по приводимым самой артелью данным, все члены артели были мужчинами разного возраста. С одной стороны, пустынь – это мужская монашеская община. С другой – вряд ли можно предположить, что из губерний, занятых поляками, бежали только одинокие мужчины, а упоминания о том, что на территории монастыря или где-либо по соседству проживали семьи не монашествующих членов артели, отсутствуют. Между тем, это был бы серьезный козырь в борьбе за сохранение артели, поскольку в случае ее закрытия сами монахи остались бы жить в монастыре, а судьба семей беженцев становилась весьма тяжкой. Поэтому вероятнее всего, беженцы либо также были монахами, либо не имели монашеского сана, но проживали в каком-либо монастыре, из которого вынуждены были уйти по причине разорения или военных действий.

Рассмотрением жалобы занимался следователь «по важнейшим делам» Курского губернского отдела юстиции. Такие следователи в 1921–1922 гг. осуществляли «производство расследований по делам, имеющим общегосударственное значение, а также по таким делам, в которых привлекаются к ответственности видные представители местной власти, могущие, благодаря своему служебному положению оказать давление на обычный следственный аппарат»[15]. Им было подмечено еще одно противоречие: уполномоченные артели всячески подчеркивали, что их беспокойство связано не с вопросами религии, а с тем что, в случае закрытия артели, пострадают гражданские лица, входящие в ее состав, однако вместе с тем артельщики просили не закрывать монастырские церкви.

Все вышеописанное создает впечатление лукавства со стороны артельщиков, суть которого на первый взгляд не ясна, поскольку артель была официально зарегистрирована с учетом всех законных требований, и логично было бы апеллировать к властям, используя ими же утвержденные документы. Но, как оказалось, именно этого артельщики и стремились избежать.

Чтобы прояснить ситуацию, обратимся к другой стороне конфликта – местным властям.

Основанием для  ликвидации артели монахи называли приказ Курского губисполкома за № 100. Он был подписан 14 апреля 1922 г. и содержал следующее:

«В целях улучшения материального положения детских учреждений-интернатов дошкольного и школьного возраста, а также поднятия на должную высоту дела социального воспитания путем концентрации детских домов при наличии квалифицированных работников Губисполком постановляет:

1. Детские учреждения-интернаты дошкольного и школьного возраста объединить в Детские городки, организуемые по принципу самопроизводящих коммун.

2. Детские городки основывать в помещениях, вполне оборудованных, расположенных в местах здоровых в климатическом отношении и на берегу реки, в лесу, или вблизи леса»[16].

И с позиций сегодняшнего дня это решение можно расценить как здравое, преследующее благородные цели. А уж в условиях массовой беспризорности, сопровождавшейся беспримерным уровнем детской преступности и детской смертности, оно было, выражаясь по-ленински, «архиважным».

Далее в приказе перечислялись пункты, в которых Детские городки основывались в первую очередь: в Курском уезде – в Коренной пустыни (400 детей), в Дмитриевском уезде – в селе Михайловке (200 детей), в Льговском уезде – в селе Ивановском (500 детей), в Обоянском уезде – в селе Ивне (200 детей), в Белгородском уезде – в Белгородском монастыре (250 детей), в Путивльском уезде – в Софрониевской и Глинской пустыни (600 детей)[17].

Оставим на «революционной» совести губернских советских чиновников то, что для первоочередного размещения Детских городков они выбрали исключительно расположенные на территории губернии монастыри и бывшие дворянские усадьбы. Так, село Ивановское в Льговском уезде – бывшее имение князей Барятинских. В конце концов, именно они больше всего подходили под оборудованные помещения, расположенные «в местах здоровых в климатическом отношении и на берегу реки, в лесу, или вблизи леса».

Обратим внимание на другое: приказ априорно предполагал использование Детскими городками монастырских построек и земли, но в нем ничего не говорится о ликвидации каких-либо организаций или обществ, принадлежавших монастырям или связанных с ними. Сами монахи признавали, что места в пустыни хватило бы и им, и Детскому городку.

По всей видимости, тут сложилась ситуация, являющаяся логической ошибкой “cum hoc ergo propter hoc” (вместе с этим значит вследствие этого). То есть: ликвидация артели являлась не прямым следствием создания Детского городка, а в процессе создания Детского городка на территории пустыни власти обратили внимание на некую деятельность артели, которая и привела к ее ликвидации.

Подтверждением этому является заключение Кооперативного подотдела Курского губернского земельного управления: в нем указано, что артель допускала прямые нарушения «социалистической законности». Одним из них являлось то, что она не выполняла трудовые повинности, в частности уклонялась от выполнения наряда на добычу торфа. Это подтверждается ходатайством артели в укомзем об отсрочке при мобилизации членов артели на торфяные работы, «как необходимых для жизни коллектива»[18].

Более того, в мае 1921 г., то есть через месяц после своей регистрации, артель направила ходатайство уездному военкому об освобождении от мобилизации 26-ти членов артели, мотивируя это тем, что если «оных заберут, то артель наша не сможет содержать в исправности огород и сады, так как трудоспособных останется мало»[19]. Между тем, когда для решения вопроса о разрешении аренды земли, уисполком затребовал данные о составе артели, то в предоставленных сведениях было указано: из 164-х членов артели нетрудоспособными являются только 24[20]. Таким образом, при условии мобилизации 26-ти человек, в артели осталось бы 114 трудоспособных мужчин.

Документы не дают ответа на вопрос, были ли удовлетворены эти слезные ходатайства, но налицо факт явных попыток уклонения артели от выполнения установленных государством повинностей.

Кроме того, работники Курского губернского земельного управления утверждали, что доходы артели шли на нужды монастыря. Скорее всего, это стало очевидно, когда уездные чиновники оказались на территории монастыря в ходе подготовки открытия Детского городка.

Неудивительно, что при таких обстоятельствах артели невыгодно было жаловаться на нарушение местными властями своих решений путем ликвидации коллектива, работавшего на законных основаниях. Артель вступила в соперничество с местной властью, а соперничество – стратегия поведения в конфликте, которая целесообразна в ситуациях с высокой вероятностью опасных последствий. Монахи знали, что совершали противоправные действия, и, жалуясь во ВЦИК, настойчиво повторяли аргумент, что в состав артели входили не только монахи, но и миряне, и если артель ликвидируют, то будут ущемлены права и тех, и других.

Действия властей в этой истории также нельзя оценить однозначно.

После того как уисполком принял постановление о ликвидации артели, монахи обратились с жалобой во ВЦИК, по-видимому, минуя губернскую «горизонталь», что было вполне в духе того времени. Дальше сработала советская бюрократическая машина: дело касалось РПЦ, и жалобу перенаправили в Наркомюст. Как уже говорилось, выяснение обстоятельств дела было поручено следователю «по важнейшим делам» Курского губернского отдела юстиции. По всей видимости, органы юстиции не собирались механически, формально давать «добро» на произвольную ликвидацию артели и конфискацию ее имущества.

Следователь направил в Курский губернский земельный комитет запрос. Его интересовали такие моменты: правильность регистрации артели, выполнение ею необходимых трудовых повинностей, ее взаимоотношения с монастырем и т.д. И только получив сведения об указанных выше нарушениях, он признал постановление Путивльского уисполкома обоснованным[21].

Местные власти тоже действовали предвзято. Дело не только в том, что под размещение Детских городков были выделены в основном монастыри, хотя, учитывая природные условия Курской губернии, недостатка в «местах здоровых в климатическом отношении и на берегу реки, в лесу, или вблизи леса» явно не было. В условиях набиравшей обороты антицерковной и антирелигиозной кампании власти были более «бдительны» ко всему, что касалось РПЦ, при этом они закрывали глаза на куда более серьезные нарушения закона, а зачастую и сами его нарушали.

Есть в этом деле и еще одно противоречие.

Курский губернский земельный  комитет приводит сведения о том, что «в монастыре уже второй год живут больше сотни детей в непосредственном контакте с монахами и предметами культа»[22]. Местные чиновники использовали это обстоятельство как аргумент в поддержку своего решения о ликвидации артели, что явно лишено здравого смысла.

Во-первых, артель была самостоятельным коллективом и всячески отмежевывалась от монастыря. Во-вторых, именно на территории монастыря предполагалось открыть Детский городок. Понятно, что для партийно-советских чиновников, «несущей конструкции» «государства рабочих и крестьян», принявшего в числе первоочередных Декрет об отделении церкви от государства, постоянное нахождение детей в монастыре было и противозаконным, и противоестественным. Но вряд ли «непосредственный контакт с монахами и предметами культа» был более опасным для будущих «строителей коммунизма», чем контакт с улицей, голодом и преступным миром. Как известно, уклад жизни любого монастыря основывается на посильном труде тех, кто в нем проживает. По сути, монахи уже делали то благое дело, которое Советская власть только пыталась организовать, но если для власти это было «поднятием на должную высоту дела социального воспитания», то монастырю это вменялось в вину как незаконное, а то и «антисоветское» действие.

Подведем итоги. В начале 1920-х гг. обывателю, и в городе, и в деревне, стало очевидным, что революционные лозунги, выдвигаемые большевиками – не более чем политическая демагогия. Однако жить «вне власти», не соприкасаясь с ее институтами, в том числе и юридическими, было невозможным потому, что она регламентировала все стороны жизни, а кроме того, порождала новые формы и предпринимала новые действия, с которыми человеку постоянно приходилось сталкиваться вне зависимости от своего желания. Аренда земли, договоры купли-продажи, иные повседневные действия делали необходимыми контакты обывателей с органами юстиции. Кроме того, местные власти часто нарушали декларируемые права граждан, что также вынуждало последних обращаться в суды, прокуратуру или органы управления юстицией. Обыватель «принял» новую власть и ее «правила игры», а его предприимчивость находила лазейки в самых жестких политических конструкциях и условиях, стала способом приспособления и выживания в той повседневности.

Навязчивое внедрение в массы революционных лозунгов вызвало своеобразный «эффект бумеранга»: во взаимоотношениях с органами советской юстиции обыватели с большим или меньшим размахом использовали предлагаемую властью демагогическую фразеологию для оправдания собственных, далеких от «революционных идеалов», а то и неправомерных действий, подавая их как идейно оправданные и целесообразные.

Примечания


[1] Государственный архив Курской области (ГАКО). Ф. Р-1721. Оп. 1. Д. 8. Л. 16–17.

State Archive of Kursk oblast (GAKO). F. R-1721. Op. 1. D. 8. L. 16–17.

[2] ГАКО. Ф. Р-1174. Оп. 1. Д. 26. Л. 26, 36.

GAKO. F. R-1174. Op. 1. D. 26. L. 26, 36.

[3] ГАКО. Ф. Р-160. Оп. 1. Д. 47. Л. 49.

GAKO. F. R-160. Op. 1. D. 47. L. 49.

[4] ГАКО. Ф. Р-325. Оп. 1. Д. 1587. Л. 355.

GAKO. F. R-325. Op. 1. D. 1587. L. 355.

[5] ГАКО. Ф. Р-325. Оп. 1. Д. 1234. Л. 2–3.

GAKO. F. R-325. Op. 1. D. 1234. L. 2–3.

[6] ГАКО. Ф. Р-325. Оп. 1. Д. 1588. Л. 582.

GAKO. F. R-325. Op. 1. D. 1588. L. 582.

[7] ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 6. Д. 22.Л. 145.

State Archive of Russian Federation (GA RF). F. A-353. Op. 6. D. 22. L. 145

[8] Там же. Л. 141.

Ibidem. L. 141.

[9] Там же. Л. 149.

Ibidem. L. 149.

[10] Бровкин В.Н. Культура новой элиты, 1921 – 1925 гг. // Вопросы истории. 2004. № 8. С. 96.

Brovkin V.N. Kultura novoy elity, 1921 – 1925 gg. // Voprosy istorii. 2004. No. 8. P. 96.

[11] ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 6. Д. 22. Л. 7.

GA RF. F. A-353. Op. 6. D. 22. L. 7.

[12] Там же. Л. 141.

Ibidem. L. 141.

[13] Там же.

Ibidem.

[14] Там же. Л. 7.

Ibidem. L. 7.

[15] ГАКО. Ф. Р-325. Оп. 1. Д. 25. Л. 154.

GAKO. F. R-325. Op. 1. D. 25. L. 154.

[16] ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 6. Д. 22. Л. 145.

GA RF. F. A-353. Op. 6. D. 22. L. 145.

[17] Там же.

Ibidem.

[18] Там же. Л. 51.

Ibidem. L. 51.

[19] Там же. Л. 36.

Ibidem. L. 36.

[20] Там же. Л. 17–18.

Ibidem. L. 17–18.

[21] Там же. Л. 157.

Ibidem. L. 157.

[22] Там же. Л. 156.

Ibidem. L. 156.

Вверх
 

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru