Новый исторический вестник

2012

№32(2)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

А.Н. Грищенко

Скорик А.П. Многоликость казачества Юга России в 1930-е годы: Очерки истории. Ростов-на-Дону: Изд-во СКНЦ ВШ ЮФУ, 2008. – 344 с.
Скорик А.П. Казачий Юг России в 1930-е годы: грани исторических судеб социальной общности. Ростов-на-Дону: Изд-во СКНЦ ВШ ЮФУ, 2009. – 508 с.

О СОВЕТСКОМ ПРОШЛОМ КАЗАЧЕСТВА ЮГА РОСИИ: СТРАННОСТИ СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ

В 2008 и 2009 гг. увидели свет две монографии о казачестве Юга России, его истории советской эпохи, конкретно – 1930-х гг. Их автор – А.П. Скорик.

Александр Павлович Скорик – доктор философских наук и доктор исторических наук (в декабре 2009 г. защитил докторскую, основанную на двух рецензируемых нами монографиях), профессор, заведующий кафедрой теории государства и права и отечественной истории Южно-Российского государственного технического университета (Новочеркасского политехнического института). На протяжении 1990-х и 2000-х гг. он активно занимался проблематикой современного казачьего возрождения, а его интерес к южнороссийскому казачеству 1930-х гг., судя по увидевшим свет книгам, проявился в самое последнее время.

Проведя анализ историографии изучаемой проблематики, Скорик отметил отсутствие «специального исследования» по истории южнороссийского казачества в 1930-е гг., незавершенность научного поиска в этом направлении (Многоликость казачества Юга России в 1930-е годы... С. 7–15; Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 47–72). Свои монографии он представляет в качестве подобного новаторского исследования.

Однако специалистам по истории казачества хорошо известно: первенство в изучении южнороссийской казачьей проблематики 1930-х гг. принадлежит отнюдь не Скорику, а Виталию Александровичу Бондареву. В 2005–2006 гг. на различного уровня «казачьих» конференциях Скорик по-прежнему широко публиковался на возрожденческую тематику (Этнический статус донского казачества как субстанция социальной стратегии реабилитации казачества в современной России // Российское казачество: вопросы истории и современные трансформации. Ростов-н/Д, 2005. С. 5–13; и др.), тогда как Бондарев выступал со статьями по истории казачества Юга России в 1930-е гг. (Казачество Юга России в социальном противостоянии деревни и власти (конец 1920-х – первая половина 1940-х гг.) // Российское казачество: вопросы истории... С. 20–25; и др.).

Сравнительный анализ работ Бондарева и монографий Скорика позволяет выявить многочисленные текстуальные «совпадения». Приведем примеры.

Бондарев: «Субъектами сопротивления [Сопротивления власти в ходе насильственной коллективизации. – А.Г.] были не только крестьяне в собственном смысле слова и даже не только земледельцы, но и представители других социальных групп советского общества (интеллигенция, духовенство, «бывшие» и т.д.). Одним из активных участников противостояния между деревней и властью являлось казачество, в особенности казачество Юга России (во время коллективизации – Северо-Кавказского края), где в досоветский период располагались крупнейшие казачьи войска России – Донское, Кубанское, Терское» (Казачество Юга России... С. 20). Скорик: «Субъектами сопротивления были не только крестьяне в собственном смысле слова и даже не только земледельцы, но и представители других социальных групп советского общества (интеллигенция, духовенство, «бывшие» и т.д.). Одним из активных участников противостояния между деревней и властью являлось казачество, в том числе (и в особенности) донцы, кубанцы и терцы» (Многоликость казачества Юга России... С. 119–120; Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 205–206). «Казачий Юг России в 1930-е годы...» (2009 г.) – по сути, дополненное и расширенное издание книги «Многоликость казачества...» (2008 г.). И вполне уместно выразиться так: текст Бондарева спустя три-четыре года после опубликования «клонировался» сразу в пару «братьев».

Скорик: «В сводке ОГПУ от 17 марта 1930 г., где районы и области Советского Союза подразделялись на три группы в зависимости от степени остроты протестного движения («сильно пораженные», «пораженные» и остальные районы), к первой группе относился и Северо-Кавказский край, наряду с Центрально-Черноземной областью (ЦЧО), Украиной, Московской областью, Узбекистаном, Белоруссией, Грузией и т.д. По данным на тот же месяц, Северо-Кавказский край занимал второе место после Украины по числу и масштабам крестьянских акций протеста, спровоцированных коллективизацией. Лишь по числу «терактов» Северный Кавказ находился на пятом месте после Украины, ЦЧО, Урала и Сибири.

По данным ОГПУ, за период с начала 1930 г. до 20 сентября того же года в десяти русских округах Северо-Кавказского края насчитывалось 988 «массовых эксцессов» с числом участников свыше 235 тыс. человек (исключая «террористические акты» и случаи распространения листовок, которые учитывались отдельно). По числу участников на первом месте был Кубанский округ (227 эксцессов при 92,3 тыс. человек), а по числу эксцессов – Донской (295 с 61,8 тыс. участников). В целом же за весь 1930 г. на Северном Кавказе, без учета национальных районов, произошло 1 061 массовое выступление. Однако на протяжении последующих лет протестная активность крестьян и казаков заметно снизилась. За период с января 1931 г. по март 1932 г. включительно в десяти округах Северо-Кавказского края было зарегистрировано 186 массовых выступлений (157 в 1931 г. и еще 29 в январе – марте 1932 г.)» (Многоликость казачества Юга России... С. 122–123; Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 207–208).

Оба эти абзаца, за исключением предложения «Однако на протяжении последующих лет...», дословно повторяют, опять же «в двух экземплярах», текст монографии Бондарева (Бондарев В.А. Фрагментарная модернизация постоктябрьской деревни: история преобразований в сельском хозяйстве и эволюция крестьянства в конце 20-х – начале 50-х годов XX века на примере зерновых районов Дона, Кубани и Ставрополья. Ростов-н/Д, 2005. С. 365–367).

Говоря об участниках антисоветского сопротивления, Бондарев пояснил, кого в Советской России именовали «бывшими» и как различались в терминологии 1930-х гг. «террористические акты», делившиеся на «физические» и «имущественные» «теракты» (Казачество Юга России... С. 24). Эти же пояснения слово в слово дважды приведены в монографиях Скорика (Многоликость казачества Юга России... С. 120; Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 206).

В монографии Бондарева содержатся эпизоды с итогами чистки 1929 г. с целью выявления неблагонадежных лиц, факты чисток в отношении казаков Н.В. Сидоренко и В.А. Николаева, полностью воспроизведено письмо-донос А.И. Фролова на бывшего белого офицера И.Ф. Сухорукова. Констатируется, что в оперативных документах ОГПУ различались понятия «контрреволюционные» «организации» и «группировки». Приводя факты массовых выступлений, он отметил в качестве одной из наиболее мощных «контрреволюционных» групп повстанческую организацию полковника Кононенко. Подобные, но меньшей численности, организации действовали в Шахтинском и Армавирском округах (Фрагментарная модернизация... С. 351, 352–353, 354, 357–358). В незначительно отредактированном виде все эти фрагменты вошли в обе монографии Скорика (Многоликость казачества Юга России... С. 127, 131–133; Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 213–216, 218, 219–220).

У Скорика дословно воспроизведены подсчеты Бондарева численности «контрреволюционных организаций» и количества человек в них за период с 1 января по 20 сентября 1930 г., повторен вывод об отсутствии с их стороны реальной опасности для власти (Бондарев В.А. Фрагментарная модернизация... С. 361; Скорик А.П. Многоликость казачества Юга России... С. 147; Скорик А.П. Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 233–234).

В обеих монографиях Скорика также воспроизведены фрагменты статьи и монографии Бондарева, содержащие сведения о казаках-коллаборационистах в годы Великой Отечественной войны (Бондарев В.А. Казачество Юга России... С. 222–223; Бондарев В.А. Фрагментарная модернизация... С. 450, 454; Скорик А.П. Многоликость казачества Юга России… С. 296–297; Скорик А.П. Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 273–275).

Еще две статьи Бондарева по истории казачества в 1930-е гг. Скорик вовсе не упоминает, хотя историографическому обзору посвящен отдельный параграф в одной из двух его монографий (Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 47–74). Почему не указаны эти публикации, хотя именно Бондарев впервые начал писать по данной проблематике? Очевидно, причина такой «небрежности» проста: эти статьи целиком вошли в монографии Скорика. Например, дословные фрагменты текста статьи Бондарева «Идеологические стереотипы и фобии гражданской войны по отношению к казачеству Юга России в период реализации политического курса на сплошную коллективизацию» (Казачество в южной политике России в Причерноморском регионе. Ростов-н/Д, 2006. С. 10–15) можно найти в обеих книгах Скорика (Многоликость казачества Юга России... С. 37, 62, 63, 67, 133–134, 155–156, 168, 268; Казачий Юг России в 1930-е годы... С. 116, 130, 132, 133, 143, 148–149, 161–162, 243, 244, 346–347).

Столь многочисленные текстовые «совпадения» не могут быть случайностью, равно как и следствием исключительного научного единомыслия. И без долгих сомнений их можно было бы расценить как «заимствования», как банальный и, увы, нередко встречающийся теперь плагиат. Если бы не одно серьезное «но»...

Дело в том, что Бондарев является ответственным редактором монографии Скорика «Многоликость казачества...». Добросовестное редактирование предполагает тщательное чтение и правку рукописи, и не увидеть столь явных «совпадений» с собственными статьями – невозможно. Этой странности можно найти два объяснения: либо Бондарев вовсе не читал рукопись книги (и тогда его редакторство – пустая формальность, тоже, увы, нередкая по нынешним временам), либо он хорошо знал ее содержание, слишком хорошо. Первый вариант представляется маловероятным: Бондарев – доктор исторических наук, профессор той самой кафедры, что возглавляет Скорик. Остается второй. И этот второй вариант, принимая во внимание количество «заимствований», может означать одно: Бондарев лично «приложил руку» к обеим монографиям Скорика.

Помимо многочисленных «совпадений», в работах обоих авторов обращает на себя внимание идентичность стилей. Единая стилистика, один авторский «почерк» – налицо. Это – и частые пространные подстрочные примечания (кстати, сильно отвлекающие от чтения и понимания текста), и активное использование произведений художественной литературы, и постоянное обращение к теориям о фрагментарной модернизации (крестьянства) и социальной многомерности южно-российского казачества. Ну, и еще кое-что по мелочи.

Чем же объяснить такую странную ситуацию? Может быть, тем, что Скорик являлся ответственным редактором трех монографий Бондарева, вышедших в 2005–2006 гг., а также научным консультантом его докторской диссертации, успешно защищенной в 2007 г.? А уже в следующем, 2008-м, году увидела свет монография Скорика «Многоликость казачества Юга России в 1930-е годы...», а в конце 2009 г. – «Казачий Юг России в 1930-е годы...». Напрашивается предположение: Бондарев по-быстрому написал своему наставнику – философу, занимающемуся проблематикой казачьего возрождения, – две монографии по истории казачества. Чем еще можно объяснить «совпадения» текстов, являющиеся, на первый взгляд, неприглядным плагиатом учителя у ученика? Дабы не подмочить репутацию Скорика как «первооткрывателя» этой «неизученной» истории южнороссийского казачества в 1930-е гг., Бондарев сознательно не упомянул в монографиях «учителя» свои собственные статьи на эту тему. Исходя, видимо, из тех же соображений, он «не заметил» и статью Е.Ф. Кринко (Советская политика в отношении казачества в 1930–1940-е годы: смена приоритетов или корректировка курса? // Казачество в южной политике России... С. 48–51), помещенную в том же сборнике, где и его статья. Похоже, «ученик» так торопился «отблагодарить» своего «учителя», что не счел нужным хотя бы «фрагментарно модернизировать» текст своих собственных публикаций. Потому-то они и вошли сразу в обе монографии Скорика, подобные паре «полнородных братьев», в первоначальном или поверхностно отредактированном виде.

В каких же выражениях теперь можно оценить «новизну» и «вклад» в историографию двух книг, вышедших под именем А.П. Скорика?

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru