Новый исторический вестник

2012

№31(1)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
 №52
 №53
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Вспоминая Татьяну Вячеславовну Кузнецову

Статьи

      Т.Г. Архипова

КузнецоваНезадолго до новогодних каникул, когда дает о себе знать накопившаяся в короткие зимние дни усталость, подводятся всевозможные итоги, а в то же время предвкушается довольно приличный по продолжительности отдых с семьей, детьми и внуками, всех, кто работает в РГГУ, сразило известие о смерти Татьяны Вячеславовны Кузнецовой.  26 декабря около 9-ти часов утра мне позвонила Татьяна Александровна Быкова, доцент кафедры документоведения, в то время заместитель заведующего кафедрой, и сказала: «Татьяна Вячеславовна сегодня умерла». Все, без исключения, живущие знают, что ни они, ни их близкие не вечны, но мысли об этом обычно отодвигаются на «потом». Да, наверное, и нельзя нормально жить с мыслью о бренности всего сущего. Поэтому смерть – всегда трагедия.

Было ли это известие неожиданным? И да, и нет. Сколько я знала Таню, у нее были разной степени тяжести проблемы со здоровьем, но она всегда находила способ успешно решить их. Решив же, быстро о них забывала, и вспоминала об этом редко, обычно к слову. Так было совсем недавно: она прооперировала многие годы беспокоившую ее ногу и хотела об этом забыть. Не получилось.

Обычно в конце весны – начале лета мы виделись с ней крайне редко, принимая госэкзамены и защиту дипломных работ в филиалах, в других вузах, где готовят документоведов. А тут повезло: встретились на перроне Ленинградского вокзала. Наши «Сапсаны» уходили с разницей в полчаса: ей надо было в Питер, а мне – в Великий Новгород. Таня всегда говорила в таких случаях: «У нас с тобой, как в анекдоте: Манька дома – Ваньки нет, Ванька дома – Маньки нет». Обычно к поезду мы приезжали заранее, образовалось с десяток свободных минут – их мы и проговорили. Конечно, говорили о работе, коснулись и здоровья. На мой вопрос о нем она грустно ответила: «Знаешь, я, наверное, зря сделала операцию». Я не придала серьезного значения ее словам, решив, что это обычная наша к концу учебного года усталость: мол, отдохнем, и все будет в порядке. Тем более, она собиралась в очередное путешествие. Однако после отпуска  Таня на работу так и не вышла: больницы следовали одна за другой, и это внушало определенную надежду. Ну, какая российская больница согласится госпитализировать безнадежно больного человека?

Два–три раза в неделю я звонила ей домой, изредка трубку брала она, чаще – Лев Соломонович, муж. Мне так хотелось услышать о том, что ей лучше. Иногда такое в разговоре проскальзывало. Это обнадеживало. Правда, приблизительно за месяц до конца она заговорила о своем желании уйти с должности заведующего кафедрой и спросила, как я, декан факультета, к этому отношусь? Я ответила категорично: «Возражаю. Верю, что все у тебя будет хорошо, а кафедра твоя работает замечательно, постоянно консультируется с тобой и следует всем твоим советам». Предстоял консилиум врачей, и после его вердикта она обещала вернуться к этому вопросу. Его она больше не поднимала. Значит, думала я, все не так плохо. Заставляло верить в чудо и то, что она правила статьи для журнала «Делопроизводство», главным редактором которого была пятнадцать лет, консультировала аспирантов. Чуть ли не за день до трагедии успешно защитила кандидатскую диссертацию ее ученица – Светлана Глотова. Накануне защиты Таня диктовала ей ответы на замечания оппонентов, одним из которых была я. Слава Богу, она успела узнать о результатах успешной защиты Светы... Как будто дождалась и перестала бороться с недугом: она ведь всегда очень ответственно подходила ко всему, что делала.

Трагедия заставила меня вновь «пропустить через сито» свою жизнь, значительная часть которой прошла рядом с ее жизнью.

О Тане я узнала значительно раньше, чем познакомилась с ней. Она дружила с моей подругой Татьяной Михайловной Смирновой, которая очень часто и с восторгом говорила о ней: дескать, и умница, и трудолюбивая, и душевная, и справедливая, и глубоко порядочная – ну, идеал, да и только. Да к тому же и шеф – Николай Петрович Ерошкин – с только ему присущей интонацией отмечал: «А фигура-то какая!» При такой характеристике от любопытства умрешь! На одной из  конференций, проводимых нашей тогда еще секцией истории госучреждений, я наконец увидела этот «объект для подражания». Перед участниками конференции выступила довольно высокая, прекрасно сложенная, с красивыми руками, миловидная, русоволосая молодая женщина. И на прекрасном литературном русском языке, хорошо поставленным голосом в докладе, посвященном государствоведческим сюжетам, «нашла место», чтобы «спеть» дифирамбы делопроизводству. Потрясла ее увлеченность делопроизводственными сюжетами. Меня всегда влекли к себе такие натуры. Все чаще я стала садиться на всякого рода собраниях ближе к ней, чтобы пообщаться, напиться из того родника информации, который буквально бил ключом, все чаще нас можно было увидеть разговаривающими в коридорах МГИАИ. Она очень много читала, причем все подряд: научную, публицистическую,  художественную литературу, скупала книги везде и всюду, они не помещались на полках, которыми была «обшита» самая большая комната ее квартиры. Но больше всего она любила мемуары. Тесно общаясь с ней, полюбила их и я.

Делала все она необыкновенно быстро, перемещалась по помещениям института молниеносно – я просто не могу представить ее идущей вразвалочку или сидящей без дела. Она все время что-то читала, писала, редактировала, наводила порядок в своих записных книжках, в своей сумке, наконец. В разговоре суть проблемы схватывала на ходу. Все, что она говорила, было чрезвычайно интересно и удивляло широтой познаний и обоснованностью выводов.  

Однако ничто человеческое не было ей чуждо. Она любила красивые вещи, украшения, камни, активный отдых, свой дом, умела его обставить, принять гостей, даже нежданных, быстренько «сварганить» что-либо вкусненькое, знала кучу простых по исполнению рецептов блюд. Сейчас, по прошествии времени, я задаю себе вопрос: что она любила больше – работу или дом, семью? Скорее всего, поровну. В трудные «производственные» моменты она как бы забывала о доме. Она любила всех своих коллег по кафедре, жила их радостями и заботами. Надо было видеть, как она выбирала подарки коллегам к праздникам, ко дню рождения. Но в случае домашней беды все это уходило на второй план. Так было, когда болели Лев Соломонович или Сережа. Да и в наших более поздних частых совместных поездках она постоянно помнила, что  надо купить для них, чем порадовать и т.д. Потом эта забота распространилась на жену сына и внука. Они платили ей тем же. После выхода в отставку Лев Соломонович, хотя Таня иногда отправлялась в командировки еженедельно, а то и чаще, всегда ее провожал и встречал. Этой семье, помимо других замечательных качеств, свойственна общность профессиональных интересов. Муж и сын помогали ей готовить к изданию журнал, брендом которого она была; они и сейчас не оставили это дело. 

Мы обе тяжело пережили изгнание Тани Смирновой из университета. Обидевшись на всех (не заступились!), та практически прекратила общение с коллегами, сдержанно общалась и с нами. Тяжело заболев, не хотела, чтобы мы бывали у нее и видели ее слабой, но незадолго до смерти она разрешила Вячеславовне (собираясь вместе, мы, три Татьяны, называли друг друга по отчеству) посидеть возле нее. Уход Смирновой мы пережили еще труднее, сначала порознь, а потом вместе. Через какое-то время Кузнецова сказала мне: «Таня завещала мне тебя». И после этого наше сближение стало куда более интенсивным.

До середины 80-х преподаватели вузов были более-менее обеспеченными людьми, но постепенно скудное финансирование образования, инфляция отбросили нас за черту бедности. В магазинах исчезли продукты. Карточная система дошла до столицы, но и карточки было трудно «отоварить». Люди стали ездить по московским и подмосковным рынкам в поисках элементарных продуктов питания. Этого опыта у меня не было, как не было опыта подрабатывания: два кандидата наук могли обеспечить семью из трех человек. Теперь денег стало не хватать. Я посетовала на это Тане. Сначала она преподала мне урок, где искать продукты и вещи подешевле, «выгуляла» по московским рынкам. Затем рассказала, что всю жизнь старалась иметь приработок в Научно-исследовательском секторе института, с помощью чтения лекций по линии общества «Знание». Действительно, она очень много ездила по стране, удовлетворяя при этом свой интерес к новым местам, как она говорила, «за государственный счет». Собраться за десять минут в дорогу для нее не составляло труда – никакой косметики, пакет лекарств, кое-что для «перекуса», минимум вещей.

Помню, собрались мы с ней впервые в Петрозаводск в конце мая. В Москве было 20 градусов тепла. Ну, думаем, север севером, но десять-то градусов там точно будет. Берем плащи, какие-то свитерочки, шарфики.  Подъезжаем утром к Петрозаводску, а за окном «белые мухи» – снег. На улицах – промерзшие до дна лужи. Добежали до гостиницы, сели думать, что нам делать. Это сейчас при наличии денег можно купить все, что угодно. А в том случае с нами и денег нет, и в магазинах ничего нет. Вдруг Таня говорит: «Ты посиди в номере, я сейчас приду». Возвращается с местными газетами из ближайшего киоска. Ну, думаю, сейчас будем «осваиваться на местности». А она, предложив снять свитер, обложила меня газетами, натянула обратно этот самый свитер, затем уже я проделала эту процедуру с ней. На мое замечание по поводу возможного шуршания газет во время лекций она ответила: «Ты сначала поменьше шевелись, а потом газеты на теле улягутся и шуршать не будут». Так мы продержались несколько дней, а там и потеплело.

 Она не только приобщила меня к поездкам, но и помогла научиться читать лекции в любой аудитории: взрослым и детям, специалистам и просто любопытным, в Москве и в Приполярье. Часто мы ездили вместе, первое время втайне от руководства, которое считало, что такого рода поездки (даже во внерабочее время) отвлекают нас от основной работы. За разоблачением могли последовать страшнейшие кары вплоть до увольнения.

Мне кажется, с ногой у нее возникли проблемы после случая в Сыктывкаре. Отработав, как положено, мы пошли в республиканский театр. Было холодно, скользко и она дважды поскользнулась, сильно ушиблась. Я предложила вернуться в гостиницу. Она отказалась, сказав, что мы должны идти в театр, ведь завтра она улетает, и культурная программа не будет выполнена. После спектакля кое-как дошла до гостиницы. Я предложила обратиться в травматологический пункт. Она отказалась, сославшись на то, что мы, скрыв от руководства поездку, не имеем права этого делать. Она улетала раньше меня, я хотела ее проводить (нога у нее распухла), но она запретила и это делать: «Иди, читай лекции, слушателям нет дела до моей ноги». В Москве выяснилось, что она очень сильно повредила ногу, требовалось долгое серьезное лечение.   

Ко всем поездкам она тщательно готовилась и по части лекций, и по части культурной программы. Она заранее знала, что нам надо посмотреть, посетить и даже купить в этой командировке. Сначала возили продукты, потом сувениры. Помню, в Костроме на рынке продавец спросил у нас, откуда мы, ведь костромичи сыр головками и масло оковалками не покупают. Таня ответила: «Мы из большой и голодной деревни». Нас поняли, пожалели и отпустили продукты с некоторым привеском: мол, в столице люди не должны голодать.

Все ей было интересно, ничто не выпадало из ее поля зрения. В поездках она вела дневник. О нем надо сказать особо. Отчитав зачастую десять часов лекций за день, намотавшись по достопримечательностям, я обычно валилась с ног. Поужинав тем что Бог послал – тогда и с общепитом было туго, а в гостиницах даже кипятка не было, – я укладывалась спать. Она же, пожелав мне спокойной ночи, садилась записывать дневные впечатления, причем подробно. Помню, в очередной раз мы приехали в Костромской университет (мы работали в нем на полставки и выходные дни проводили там), и она решила напомнить мне все наши поездки в этот город. Нашла записи и зачитала их мне. Там было описано все до мелочей: где были, чем восхитились, что нового узнали, с кем общались, что ели, что купили, о чем говорили...  

В Костроме мы бывали десятки раз: университет создал там свой филиал – и мы ездили туда уже официально читать лекции, принимать госэкзамены, проводить защиту. Помню, вечером после работы мы вспомнили, что надо бы подкрепиться. В городе уже появились кафе и рестораны. В воскресный день все дешевые «точки» были переполнены, а есть хотелось безумно. Подходим к очередному ресторану, а там, за стеклом, так уютно и красиво – и ни души, одни официанты. Решили: идем. Весь персонал бросается к нам. Открываем меню и находим объяснение отсутствию посетителей: ресторан – дорогущий. Я предпочитаю ретироваться, а Таня категорически против. Она говорит официанту: «Накормите нас, пожалуйста, дешево, сытно и вкусно». Тот в замешательстве, зовет администратора и они, посовещавшись, находят нам одно большое блюдо на двоих, какой-то салатик, а для получения полного кайфа мы заказываем пятьдесят граммов коньяку и просим разлить их в два больших бокала. Ужинаем в абсолютно пустом зале при свечах и под живую музыку. Откушав, довольные выходим на улицу – темень, метель, сугробы по пояс. Возле урны копошится какая-то женщина в поисках то ли остатков продуктов, то ли пустых бутылок. Таня мне говорит: «Смотри, она моложе нас, но мы работаем и можем себе позволить поужинать в ресторане. Цени то, что у тебя есть работа». Эти ее слова я запомнила навсегда, как и то, что однажды она сказала, что больше всего по жизни  боится не иметь работы. Она ведь и умерла работая.

Такое отношение к работе я встречала редко. Может быть, этим отличалась еще Коржихина. Татьяна Вячеславовна лишь при чрезвычайных обстоятельствах могла опоздать на занятия, не встретиться по договоренности.  

Была у нее и такая замечательная черта, как необычайная порядочность, дополняемая честностью и принципиальностью. Зная это, руководство института, а потом – университета, очень часто назначало ее председателем или членом самых разных контрольных комиссий; пользовалось ее услугами и министерство. Таня подходила к выполнению таких поручений и с ответственностью, и с волнением. Она говорила мне: «Какими бы ни оказались результаты работы комиссии, прежде всего надо оставаться человеком». Она действительно была Человеком.

Делом своей жизни она считала продвижение родной ей специальности, организацию и деятельность кафедры. Все неприятности, связанные с ними, переживала тяжело. На одном из семинаров в подмосковном Голицыне Юрий Афанасьев выступил с программой развития университета и основных направлений подготовки специалистов. В то время коллектив Таниной кафедры был на факультете управления, за рамками Историко-архивного института, моя же кафедра оставалась в нем. Слушаем мы ректора и переглядываемся: если архивоведение он упомянул мельком, то о документоведении не сказал ни слова. Не вписывались эти специальности в его представления о классическом университете: мол, слишком прикладные. После речи ректора подходим к нему, и Таня спрашивает: «Юрий Николаевич, а где же место в будущем университете документоведческой специальности?» Подумав, тот отвечает, что места ей нет. И это при том что он очень хорошо к ней относился! Таня только что не падает в обморок. Я веду ее в номер (обычно мы селились вместе), она ложится в постель, отворачивается к стене и замолкает... Чувствую: не спит. Сильные люди не любят сочувствия, предпочитают переживать неудачи в одиночку. Постепенно мне удалось ее разговорить, и к рассвету мы пришли к мнению: кафедре надо возвращаться на факультет архивного дела в Историко-архивный институт, где и будем выживать вместе.

В исполнении этого замысла мы столкнулись с трудностями. Надо было не только убедить членов кафедры документоведения в необходимости этого шага, но и уговорить Надежду Ивановну Архипову отпустить документоведов с факультета управления. Тане это удалось. А уж Александра Борисовича Безбородова уговаривать не пришлось: он принимал, а точнее возвращал, в Историко-архивный институт одну из лучших кафедр университета. Таким образом, документоведение влилось в факультет архивного дела, из которого в свое время выделилось.

Вскоре Афанасьев изменил свое мнение об этой специальности: в условиях остаточного финансирования со стороны государства все вузы пытались как-то заработать, создавали филиалы, вводили новые специальности. В том числе и документоведческую: она приносила им существенный доход. Получалось, что в РГГУ чуть не зарезали курицу, несущую золотые яйца. Надо было воссоздавать факультет, однако с одной кафедрой он существовать не мог. Я оглянуться не успела, как Таня предложила объединить ее и мою кафедру в рамках одного факультета. Действительно, у моей кафедры тогда был лекционный курс в программе подготовки документоведов.

Эту идею мои коллеги встретили только что не в штыки: они, видите ли, историки, а тут «какое-то» делопроизводство. Я то за многие годы дружбы с Таней уже прониклась уважением к этой профессии, а у них она ассоциировалась Бог знает с чем. На моей стороне был только Александр Сенин, с которым я не раз «и от врагов отбивалась, и шампанское пила, и в окопах зимовала, и в атаку шла»... А дальше меня вызывает к себе Афанасьев и говорит, что создание факультета документоведения – дело решенное, нужен декан и «им должны стать именно вы». Я вообще не ожидала такого поворота событий, мне в страшном сне это не снилось. Организатор я плохой: где надо потребовать, приказать – я уговариваю. Отказываюсь, а он, не моргнув глазом, говорит: «Вы – доктор наук, каковых в столице пруд пруди, а мне нужен декан со степенью доктора, кафедру же вашу можно объединить, например, с исторической». К сожалению, он, да и не только он, не видел, что, при общем объекте, предметы изучения у исторической науки и государствоведческой – абсолютно разные. Это было ударом под дых. Главной своей задачей в университете я видела и вижу задачу сохранения школы историков-государствоведов, доставшейся мне от Ерошкина. Позднее ректор сказал, что он пошутил, боясь, что я буду упорствовать в отказе. А тогда пришлось соглашаться и я не раз, шутя, говорила Тане, что «бросила свою кафедру под ноги делопроизводству» (весь деканат – мои ученики), на что она незамедлительно отвечала: «Ну, и вы не проиграли». И это правда.

Следующее ее переживание было связано с реформированием российского образования уже в нынешнем, ХХI, веке. Она, как и многие преподаватели высшей школы, не видела большого смысла в переходе на двухуровневую систему образования. Бывая часто за рубежом, не считала, что получаемое там образование – лучше нашего. Действительно, широта образования, получаемого в РГГУ, позволяет его выпускникам очень быстро адаптироваться в организациях самого разного профиля, разной формы собственности. Бывая в разных уголках страны, мы встречали своих учеников в архивах, делопроизводственных службах, издательствах, музеях, вузах, школах, на телевидении, среди писателей, актеров, управленцев. И везде слышали от них самые комплиментарные отзывы о полученном образовании, которое пригодилось им даже в абсолютно «непрофильном» месте работы. Но  переход на двухуровневую систему был обусловлен Болонскими соглашениями, и бороться было бесполезно.

Как известно, беда не ходит одна. На министерском уровне было решено сократить число специальностей, по которым осуществляется подготовка в вузах страны. Желающих объединиться с документоведами было достаточно. Дело в том, что к этому времени документоведов готовили почти в сотне вузов, но каждый из них пытался приспособить специальность «под себя», внести в учебные планы дисциплины, для чтения которых у него были собственные кадры. Это размывало специальность. Документ сопровождает любую сферу деятельности человека, но специальность, утвержденная в свое время на правительственном уровне, предполагает подготовку работников для сферы управления, объектом ее изучения является не документ вообще, а управленческий документ. Министерство образования как будто забыло об этом и предложило объединить документоведов – с библиотекарями. Этого мы допустить не могли: с соответствующей кафедрой Университета культуры у нас были и остаются принципиальные разногласия по многим вопросам.

В отчаянии Таня хотела добиваться самостоятельности специальности, но в таком случае архивоведение автоматически уходило к историкам, что, собственно, и предлагало министерство, а это грозило утратой уникальности Историко-архивного института, основы РГГУ. Выход был один: объединяться с архивистами. Таня это отлично понимала, но металась как загнанный зверь, ища выход из ситуации, была не всегда справедлива по отношению к тем, кого любила и кто любил ее. Доставалось и мне. Чем я могла ей помочь? Разве что тем, что была рядом. Думаю, что эта ситуация укоротила ей жизнь. Она на какое-то время ушла в себя, не шла на контакт.

Но встала другая проблема. В условиях сокращения учебной нагрузки представители вузов, входящих в Учебно-методическое объединение по документоведению, в большинстве технических, захотели исключить из программы подготовки гуманитарную составляющую: к чему, мол, документоведам дисциплины гуманитарной направленности? Попросившись в дом погостить, пытались вытеснить из него хозяина. Этого допустить было нельзя. Почувствовав угрозу своему детищу, Таня ожила. Она бросилась в атаку аки лев. В этом ей очень помогла декан факультета архивного дела Елена Михайловна Бурова. Помогала и я, но в меньшей степени, оставаясь «на хозяйстве». Ведь при создании факультета у нас была с ней договоренность: я отвечаю за организацию учебного процесса, а она – за его содержание. В конце концов, Таня смирилась с объединением двух специальностей и даже нашла в этом существенные плюсы.

В последнее время, приходя на работу, она старалась сделать как можно больше, забывая даже о еде. Я звонила ей и спрашивала: «Есть хочешь? Заходи». А она отвечала: «Умираю, но некогда. Сейчас пришлю лаборантку за бутербродом». Как будто предчувствовала, что чего-то из задуманного не успеет. Все чаще, сообщая мне о каких-то приобретениях лично для себя, вместо фразы «От нереализованных желаний женщина старится», она стала говорить: «Мы сейчас в том возрасте, когда то, чего хочется, надо покупать обязательно – потом такой возможности не будет».

Кафедра делопроизводства осиротела, впервые – 26 января – ее заседание прошло без Тани. Коллеги говорили только о ней. За несколько месяцев ее болезни они проявили себя замечательно: все дела шли так, как будто она не в больнице борется за жизнь, а вместе с ними решает все возникающие проблемы. Каждый из них уже взял на себя часть той огромной нагрузки, которая лежала все годы на ней. Думаю, им удастся сохранить все лучшее, что оставила им Таня: это дружный, хорошо работающий коллектив. Мне остается то же, что и прежде: помогать им изо всех моих сил. Это будет моя дань памяти подруги и коллеги.

                                                                      

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru