Новый исторический вестник

2011
№30(4)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

                                                                           А.В. Крыжан

КОНФЛИКТ ГУБЕРНСКОГО МАСШТАБА: КАК КУРСКИЙ ГУБЕРНСКИЙ ОТДЕЛ ЮСТИЦИИ НЕ ВЫПОЛНИЛ РАСПОРЯЖЕНИЕ НАРКОМЮСТА (1922–1924 гг.)

В ходе Гражданской войны, к началу 1920-х гг., в России большинство институтов и ценностей было либо полностью разрушено, либо исковеркано. Это заставило большевистскую власть действовать вопреки первоначальным планам и конструировать новые учреждения, которые носили охранительный для нее характер. В частности, в это время происходило становление местных органов юстиции, поначалу воспринимавшихся большевиками как временное и не самое значимое средство подавления контрреволюции.

При этом повседневная жизнь людей складывалась в большей степени под влиянием местной, а не центральной власти. Но именно местная власть была подвержена наиболее частым изменениям.

Так, в августе 1920 г. были созданы уездные бюро юстиции, в сентябре при них были образованы особые сессии судов и дежурные камеры, в октябре им были переданы функции ликвидированных нотариальных столов, в ноябре при них организовали юридические консультации, а в ноябре 1922 г. бюро были уже упразднены. За эти два года способ их финансирования менялся трижды.

Местная власть четко структурировалась на губернскую, уездную, волостную и, наконец, сельскую. И «качество» ее резко разнилось в зависимости от уровня. Если губернские структуры в основном действительно выполняли властные функции, допуская сбои, которые можно было признать ошибками, то уже на уездном уровне в значительном количестве случаев приходилось говорить не об ошибках, а о прямой дисредитации власти большевиков. Так, выступая на 2-й Курской губернской партийной конференции в октябре 1918 г., один из ответственных работников Курского губкома РКП(б) признал: «В исполкомах сидят уголовные преступники, за которыми числится не один случай подлога и растраты денежных сумм. В Новом Осколе исполком торгует водкой, которую он успел продать на 4 млн. рублей. Комиссары пьянствуют вместе с членами комитета партии и, вдобавок, спаивают красноармейцев» [1].

На уровне волостных и сельских советов такие явления стали обыденностью. Жалобы на действия местных властей поступали в губисполком с завидной регулярностью, однако не все они были объективными. Низкий уровень руководства на местах зачастую использовался предприимчивыми гражданами в корыстных целях.

Оставшись в общем-то прежним, российский обыватель претерпел одно существенное изменение. Братоубийственная война представляла собой угрозу для жизни в ее физическом смысле, поэтому, когда она закончилась, людям особенно сильно «хотелось жить». В самом обыденном смысле люди понимали под жизнью привычный для себя уклад: устоявшийся быт, родных и близких людей, знакомые и привычные социальные действия – другими словами, некую «нормальность». Именно эта «нормальность» являлась необходимым условием того, чтобы человек чувствовал уверенность в своем нынешнем дне и мог уверенно планировать свои действия в будущем. Те, кто в результате революции и Гражданской войны потерял все или почти все, стремились вернуться к знакомым занятиям и привычному укладу жизни, если только какие-то особые обстоятельства не вынуждали их к иному. В тот переходный период строительства новой жизни быстро возникла некая инерция быта. Однако в отличие от периодов социальной стабильности обыватели не ощущали «нормальности», потому что в любой момент их планы и устремления могла разрушить – и действительно разрушала – новая, большевистская, власть. Для обывателей она была непредсказуемой не только в силу того, что она была организована по-новому и действовала в невиданных ранее обстоятельствах, но еще и потому, что она сама находилась в состоянии постоянного изменения, нескончаемых реорганизаций.

В пореволюционной России, в условиях последовавших за революцией перемен, извечный антагонизм между «власть имущими» и обычными гражданами достиг особой остроты. Первые стремились удержаться у власти и отстоять, воплотить в жизнь новые идеалы («наш новый мир построить»), вторые хотели выжить в экстремальных условиях и при этом сохранить более или менее приемлемый для себя жизненный уклад, максимально близкий к привычному, дореволюционному.

Об этом, а также о том, что каждая из «сторон» видела в другой основное препятствие на пути к своей цели, свидетельствуют события, произошедшие в Курской губернии в 1922–1924 гг.

В начале марта 1922 г. ВЦИК поручил Наркомату юстиции выяснить причины невыполнения его постановления местными властями Курской губернии. Наркомюст, в свою очередь, отдал распоряжение Курскому губернскому отделу юстиции разобраться в ситуации и  привлечь виновных к ответственности. Но это поручение также не было выполнено [2].

Вопрос заключался в следующем.

В Щигровском уезде находилась усадьба Хорошиловых, которая включала 12 дес. земли, сад, два деревянных дома, размером 15 на 25 и 11 на 15 аршин, две бревенчатые кухни и три сарая. После большевистской революции она была национализирована и находилась в распоряжении местной власти уезда. К моменту национализации из семьи Хорошиловых в усадьбе проживала только дочь Лидия Николаевна с гражданином И.И. Сергеевым, бывшим приказчиком Хорошиловых. Позже вернулась старая хозяйка, и в октябре 1922 г. в усадьбе жили Сергеев и его гражданская жена Лидия Хорошилова, двое детей Сергеева, его тетка и две сестры, из которых одна замужняя, а так же бывшая хозяйка поместья – старуха, разбитая параличом. Вторая ее дочь – Любовь Николаевна Хорошилова – уже 15 лет не жила с семьей, проживала в Москве и работала в Наркомземе [3].

В апреле 1918 г. Сергеев был принят на работу в уездный земельный комитет (укомзем) в качестве садового техника с проживанием в усадьбе Хорошиловых, при которой находился сад. В 1919 г. при наступлении белых Сергеев самолично реализовал урожай сада. С возвращением Советской власти в конце 1919 г. он снова был принят в укомзем на должность садовника. В 1921 г. он арендовал сад и реализовывал урожай как арендатор. В том же 1921 г. в усадьбу был поселен некий гражданин Козловский, которому «как красному и трудовому инвалиду» [4] была отведена часть усадьбы. В начале 1922 г. семья Хорошиловых обратилась в Наркомзем с ходатайством о снятии усадьбы с национализации на основании того, что она является трудовой.

Вопрос был передан на рассмотрение ВЦИК, который обратился к уездному исполнительному комитету за заключением. Щигровский исполком принял отрицательное решение, мотивировав его тем, что усадьба «имеет культурно-промышленное значение» [5]. Тем не менее, 16 марта 1922 г. ВЦИК постановил оставить усадьбу в распоряжении семьи Хорошиловых.

Летом 1922 г. в Курске проездом находился М.И. Калинин.

Местные власти, дезориентированные полученным постановлением от 16 марта, обратились к нему за разъяснениями. Вникнув в обстоятельства дела, Калинин  на словах отменил прежнее постановление. И 13 июля 1922 г. появилось новое решение ВЦИК: «передать означенную усадьбу в распоряжение Щигровского Уземотдела с выселением из усадьбы как Хорошиловых, так и Козловского» [6].

Однако события на этом далеко не закончились. 26 июля в Курский губисполком пришла телеграмма от Калинина: «Урожай огорода и сада этого года принадлежит Хорошиловым. Выселение остановите до сбора урожая средствами и силами Хорошиловых и до предоставления другого участка с годным жильем» [7]. Телеграмма эта повергла в полное недоумение президиум Курского губисполкома и уездные власти: это был конец июля – начало августа и к этому времени уездный земельный комитет уже реализовывал урожай сада.

21 августа 1922 г. член президиума ВЦИК П.Г. Смидович направил в Щигры телеграмму: «...Дело Хорошиловых на Вашу личную ответственность. Неисполнение повлечет придание виновных суду с предварительным устранением от должностей». Смидович, не ограничиваясь телеграммой, написал письмо председателю Курского губисполкома Емельянову, в котором по поводу дела Хорошиловых отметил: «Я как-то указал, что в этом деле есть что-то гнусное и вы протестовали. Товарищ, не пройдите мимо, всмотритесь, и вы увидите, что здесь гнусно. Предупредите, остановите товарищей в Щиграх... Хорошиловым не дают снять урожай с обработанной ими в этом году земли. Во всей РСФСР установлено законом и практикой, что урожай снимает тот, кто сеял. Щигровские товарищи желают собрать там, где не сеяли» [8].

Неподдельное недоумение и даже возмущение курских работников было ясно выражено в обращении президиума губисполкома во ВЦИК. В нем указывалось: в Курске не знают «заслуги гражданина Сергеева перед Республикой, за которую следовало бы наградить его 2 000 пудов плодов сада и громадным количеством овощей» [9].

Видимо, это возымело действие, так как через два месяца, 26 октября, президиум ВЦИК принял постановление: «Оставить в силе постановление Президиума ВЦИК от 13 июля 1922 г. Разрешить гр-нам Хорошиловым беспрепятственный вывоз всего движимого имущества, а также наделить Хорошилову и Сергеева земельным наделом по трудовой норме в одном месте с предоставлением необходимых жилых построек» [10].

Недоумение и возмущение местных властей были вполне оправданы. Во-первых, уисполком настаивал на том, что «работа гр-на Сергеева с весны 22 года по июль, когда он являлся фактическим и юридическим пользователем сада, вполне окуплена урожаем огорода, посаженного им в саду, и передача ему урожая нетрудового помещичьего сада, самые молодые посадки которого достигают 14–15-летнего возраста, было бы снятием урожая там, где он не сеял, и наносило бы ущерб интересам государства» [11]. А во-вторых, Хорошиловы отнюдь не бедствовали (согласно заверенным документам, у гражданина Сергеева имелось «2 лошади, 6 коров, овцы и свиньи» [12]), и подобная «забота» центральных органов об отдельно взятой семье явно обескураживала.

Причина вскрылась тогда же, в октябре 1922 г., когда в Курск для расследования «дела Хорошиловых» приехал уполномоченный ВЦИК Иванов. Приезд его был мотивирован тем, что во ВЦИК поступила жалоба на неисполнение его распоряжения о предоставлении возможности Хорошиловым снять урожай сада 1922 г. своими силами, а также тем, что ни в президиуме ВЦИК, ни в Наркомюсте не имелось никаких сведений о выполнении их поручений местными властями. Иванов привез с собой письма работавшей в Наркомземе Любови Хорошиловой, которые ему передал для расследования Смидович. О письмах стало известно от члена президиума губиспполкома Прядченко, который присутствовал при беседах Иванова с Лидией Хорошиловой и Сергеевым. По словам Прядченко, в письмах Любовь Хорошилова писала, что в Щигровском и Курском исполкомах работают «озверевшие от самогона люди», «люди пагубные и невежественные», которых терпят потому, что у них когда-нибудь «будут более культурные наследники...» Обращаясь во ВЦИК, автор восклицала: «Вы думаете, что у Вас есть власть, – у Вас есть только какие-то отбросы общества, на которых нельзя надеяться; у Вас создается самообман и вы думаете, что в Ваших руках есть власть...» [13]

Вопрос вызвал ожесточенные споры. Члены Курского губисполкома настаивали на том, чтобы Иванов показал им письма, а также на привлечении Хорошиловой к ответственности. Иванов отказался, утверждая, что письма были переданы ему Смидовичем с целью проверки содержащихся в них обвинений, а поскольку последние не подтвердились, то письма не имеют никакого значения. Он признал тот факт, что Любовь Хорошилова была лично знакома со Смидовичем и писала ему не как члену ВЦИК, а как знакомому человеку [14].

Стенограмма заседания президиума губисполкома, на котором выступал Иванов, свидетельствует о буре эмоций, последовавшей вслед за отказом показать письма. Местных советских работников можно понять: обвинения их в политической некомпетентности основывались на вполне банальных и в данном случае абсолютно голословных утверждениях об их пьянстве, распущенности и взяточничестве. Ведь Хорошилова обвиняла не уездных, а именно губернских работников. По всей видимости, будучи работником наркомата, она вполне осознавала силу властной вертикали, сложившейся в большевистской системе к 1922 г.

Здесь необходимо приостановить описание событий и прибегнуть к анализу ситуации. Если вести речь о целерациональных действиях в данном случае, очевидно, что целью Хорошиловых и их бывшего приказчика Серегина было, разумеется, не выживание в новых социально-политических условиях, а скорее – сохранение имевшегося статуса и дальнейшее осознанное продвижение с учетом открывающихся возможностей нэпа. Для этого они использовали два весьма тривиальных приема: спекуляцию своей трудовой деятельностью по содержанию бывшего барского сада и сбору урожая «для республики» (которая, несомненно, имела место, и которую никто и не пытался отрицать) и связи одной из сестер, возможно носившие не только личный, но и служебный характер (к сожалению, документы не содержат сведений о ее должности в Наркомземе).

В итоге предпринятые ими усилия вызвали конфликт между верхними и нижними «этажами» власти. В дело вмешались и «ударные силы» – партийные органы. В процессе бурного обсуждения вопроса о письмах Хорошиловой начальник губотдела юстиции И.Н. Паляничкин предложил обсудить этот вопрос на заседании большевистской фракции президиума губисполкома. По-видимому, это и было сделано, так как 30 октября 1922 г. был собран президиум Курского губкома РКП(б), в постановлении которого отмечалось: «Дело о возвращении усадьбы бывшей помещице Хорошиловой приобретает все более политическое значение, получило широкую огласку среди окружающего крестьянства, возмущающегося возвращением усадьбы бывшим помещикам контрреволюционерам, поэтому необходимо срочно и твердо разрешить этот вопрос, вследствие чего Губком просит Цека дать соответствующую директиву Фракции Президиума ЦИК» [15].

Что же составляло подоплеку конфликта между «этажами» властной вертикали? Конфликтная ситуация формируется за счет противоречивых позиций сторон и их стремления к разным целям. Каковы же были цели и ожидания местных властей? Заряженные инерцией революционной целесообразности, они готовы были воплощать в жизнь классовый подход в самом вульгарном его содержании: Хорошиловы – бывшие помещики, Сергеев – бывший приказчик; следовательно, они являются элементами, чуждыми новому строю; раз так, то любая защита их со стороны кого бы то ни было – факт возмутительный, и, более того, подозрительный.

Разумеется, нет никаких оснований подозревать ВЦИК в недостатке революционной бдительности или предвзятости. Судя по тому, как легко Калинин изменил свое мнение (вернее, мнение ВЦИК), оказавшись в Курске и всего лишь поговорив с «местными товарищами», в Москве в ситуацию детально не вникали. Скорее здесь «сработали» следующие факторы.

Во-первых, за годы военного коммунизма ВЦИК, как и все советские органы, превратился в бюрократическую машину, которая умело использовалась работниками в личных целях, и определяющую роль в этом деле сыграло личное знакомство Любови Хорошиловой с членом президиума ВЦИК Смидовичем. Тут уместно провести аналогию с фактами, приведенными в воспоминаниях княгини И.Д. Голициной (урожденной Татищевой). Она пишет, что в 1923 г. они пытались «найти какой-нибудь способ покинуть Россию. В то время очень могущественным человеком был Енукидзе, друг Сталина, который неплохо относился к людям в нашем положении, особенно к титулованным; это он помог уехать Лорис-Меликовым» [16].

Во-вторых, после X съезда РКП(б) центральная власть все больше отходила от революционной целесообразности, склоняясь к революционному прагматизму. Кто такой бывший приказчик Сергеев? По своей сути – это нэпман, обыватель, начисто лишенный какой-либо идейной направленности и в любой ситуации действующий с позиций собственной выгоды. Поэтому, при всей казуистичности ситуации, действия ВЦИК в «курском конфликте» можно рассматривать как тенденцию. Предприимчивый приказчик более соответствовал вводимым сверху изменениям, чем местные ревнители пролетарской идеологии. С другой стороны, «неприятие» решений ВЦИК курскими партийными и советскими работниками через три-четыре года примет массовый характер, перерастет в негативного отношение основной части населения, особенно рабочих, к новой социальной прослойке, ведущей далеко не социалистический образ жизни, в непонимание политики центральной власти, которая привела к появлению нэпманов.

Постановление президиума ВЦИК от 26 октября 1922 г. так и не было выполнено. Дело Хорошиловых возобновилось в 1924 г., когда в Щигровский уисполком пришла телеграмма секретаря ВЦИК А. Киселева с требованием приезда в Москву компетентного лица для дачи объяснений. В марте 1924 г. губисполком предложил щигровским властям в недельный срок выполнить постановление ВЦИК от 26 октября 1922 г. Щигровский исполком принял решение передать «Сергееву и Хорошиловой постройку с усадьбой бывш. Иванова, находящуюся в деревне Малый Щигровик Больше-Щигровской волости...» Но и это постановление не было выполнено. Из сообщения, отправленного в Москву 30 мая 1924 г., видно, что Сергеева пришлось наделять постройками и землей во второй раз, при этом местные власти признали, что «ввиду неокончания землеустроительных работ и неимения свободной земли, в одном месте земли отвести не удалось», а также не удалось выполнить и требования Хорошиловых к помещениям, так как ничего пригодного для жилья не оказалось, а денег на ремонт у исполкома не было [17].

Двухлетняя тяжба между отдельной семьей и уездным земотделом активизировала всю вертикаль власти: уездный исполком – губисполком – ВЦИК и Наркомюст. Так инерция быта, нежелание отдельных людей отказываться от привычного жизненного уклада, стремление сохранить его несмотря на экстремальные изменения условий, не просто оказали влияние на власть и ее действия, но даже вызвали конфликт между ее верхними и нижними «этажами».

Примечания


[1] Государственый архив общественно-политической истории Курской области (ГАОПИКО). Ф. П-65. Оп. 1. Д. 3. Л. 38.

State Archive of Social and Political History of Kursk oblast. (GAOPIKO). F. P-65. Op. 1. D. 3. L. 38.

[2] Государственный архив Курской области (ГАКО). Ф. Р-325. Оп. 1. Д. 169. Л. 79.

State Archive of Kursk oblast. (GAKO). F. R-325. Op. 1. D. 169. L. 79.

[3] Там же. Л. 66.

Ibidem. L. 66.

[4] Там же. Л. 9.

Ibidem. L. 9.

[5] Там же. Л. 4.

Ibidem. L. 4.

[6] Там же. Л. 9.

Ibidem. L. 9.

[7] Там же. Л. 10.

Ibidem. L. 10.

[8] Там же. Л. 51.

Ibidem. L. 51.

[9] Там же. Л. 67

Ibidem. L. 67.

[10] Там же. Л. 19.

Ibidem. L. 19.

[11] Там же. Л. 67

Ibidem. L. 67.

[12] Там же. Л. 73.

Ibidem. L. 73.

[13] Там же. Л. 82.

Ibidem. L. 82.

[14] Там же. Л. 93.

Ibidem. L. 93.

[15] Там же. Л. 96.

Ibidem. L. 96.

[16] Голицына И . Д . Воспоминания о России (1900–1932). М., 2009. С. 103.

Golitsyna I.D. Vospominaniya o Rossii (1900–1932). Moscow, 2009. P. 103.

[17] ГАКО. Ф. Р-325. Оп. 1. Д. 169. Л. 5.

GAKO. F. R-325. Op. 1. D. 169. L. 5.

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru