Новый исторический вестник

2011

№28(2)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

И.В. Курукин

ИСТОРИЯ НА ЭКРАНЕ

ПРО «СВОИХ СВОЛОЧЕЙ» И ЗАВЕЩАНИЕ ПЕТРА I

Историку трудно, а порой и невыносимо смотреть исторические фильмы и читать исторические романы. Профессия мешает восприятию: лезут в глаза несообразности, режет слух язык, кажется неестественным поведение персонажей, как бы похожих на исторических деятелей. Думается даже: может, не надо писать и снимать, коль не знаешь и не чувствуешь эпоху. Как поступил в свое время Лев Николаевич Толстой, задумавший роман о декабристах и их предках – дворянах XVIII в.: написал несколько десятков страниц – и бросил. А затем признался: «Из петровской эпохи я не смог написать, потому что она слишком отдалена от нас, и я нашел, что мне трудно проникнуть в души тогдашних людей, до того они не похожи на нас». А уж он-то, по сравнению с нами, стоял куда ближе к людям того времени, в том числе и к своему предку – петровскому дипломату и начальнику Тайной канцелярии графу Петру Андреевичу Толстому. Но понял ведь, что петровская эпоха – что-то совсем не похожее на воссозданный им в «Войне и мире» мир дворянской империи начала XIX в.

Однако если не пытаться всерьез снимать исторические фильмы – станет еще хуже: место будет занято развесистой клюквой-халтурой или зрелищными поделками в голливудском стиле с напрочь отсутствующим чувством сопричастности и понимания своей истории. И на этом фоне четырехсерийный фильм маститого и осторожного в обращении со временем и его героями В. Бортко можно считать почти удачей.

Заметно внимание режиссера к деталям: бане, посуде, одежде государя, жаровне в холодной карете. Конечно, и здесь есть свои «ляпы».

Вылезает в красивом кадре архитектура другой эпохи. Героиня с семейством отъезжает в несуществующую Орловскую губернию. Действительно казненный провинциал-фискал Савва Попцов величается вице-губернатором, а не казненный холоп, дослужившийся до вице-губернатора, Алексей Курбатов, и того больше – князем. Видно, очень уж авторы сценария хотели показать, что коррупции подвержена была именно верхушка, а не выходцы «из народа». Пыточное дело в Петербурге вершит трудившийся в Преображенском приказе в Москве, да к тому же с 1717 г. покойный, «князь-кесарь» Федор Юрьевич Ромодановский. Бедному камергеру Монсу он грозит и «испанским сапожком» и прибором для «отрезания яиц» – это уже экзотика для публики. Тайная канцелярия – отнюдь не богоугодное заведение, но изуверством там не занимались: старая добрая дыба с кнутом были вполне эффективны, да и до них дело доходило далеко не всегда. В действительно занятый в 1722 г. Дербент к Петру I не прибывали иранские послы (договор был подписан год спустя в Петербурге), как не было на коронации Екатерины карикатурного «индийского гостя»-посла с золотым слоном. Вороватые чиновники могли если не совсем украсть, то поживиться питейными сборами, но не «водочными акцизами», ибо таковых в XVIII в. еще не было. Императрица Екатерина награждает Петра Толстого уже существовавшим, но все же дамским орденом св. великомученицы Екатерины (единственным его кавалером-мужчиной стал в 1727 г. сын Меншикова).

Можно перечислять и дальше, но едва ли стоит. Что-то вполне можно бы исправить еще до съемок, а что-то, похоже, входило в режиссерский замысел: дербентский триумф на фоне поражения на личном фронте или сцены с фактическим ультиматумом Петру короновать Екатерину, заявленному его сподвижниками во главе с Ромодановским. Покойный «князь-кесарь» долго был вторым человеком в России, а занявшего его место бесцветного сына, князя Ивана Федоровича, едва ли стали бы слушать.

Да и объявленный масштаб событий – судьба России – умещен в весьма камерные рамки, более уместные для любовной мелодрамы. Но не хочется о грустном: режиссеру и актерам фильма удалось все же (особенно, на мой личный взгляд, в первой серии) передать «дух» и динамику (говоря по-современному, «драйв») петровской эпохи и ее героев. Они не просто переоделись и побрились – «новые русские» шляхтичи ощутили себя победителями Швеции, тогдашней великой державы. Петровские реформы дали им возможность сделать карьеру, обрести богатство и повидать мир от «Гишпании» до Египта. Герой появившейся в кругу царевны Елизаветы «Гистории о некоем шляхетском сыне» уже в «горячности своего сердца»смел претендовать на взаимную любовь высокородной принцессы: «понеже изредкая красота ваша меня подобно магнит железо влечет». В этой дерзости: «Как к ней пришел и влез с улицы во окно и легли спать на одной постеле...» – не было ничего невозможного: в «эпоху дворцовых переворотов» этот литературный образ стал реальностью. Ведь теперь именно от личных усилий таких «кавалеров» во многом зависели их чины и прочие награды, не связанные, как прежде, с «породой» и полагавшимся «окладом».

Вот этот дух и есть в героях фильма – мощном Петре А. Балуева, одинаково естественно вершащим государственные дела и целующимся с ветераном-артиллеристом; тонком умнице Толстом А. Филиппенко (примерно таким автор этих строк его себе и представлял); кряжистом, верном Ромодановском; мужиковатой Екатерине И. Розановой. Кажется, только сочно сыгранный С. Маковецким Меншиков до своего образца все же не дотягивает: вместо амбициозного вельможи-фельдмаршала является продувной приказчик, норовящий обсчитать хозяина и спрятаться за чужую спину. Да и генерал-прокурор Ягужинский выглядит бледной немочью – потому, видно, что занимается изготовлением подземных ходов к дворцовым спальням.

Другая удача фильма в том, что у Бортко Петр – не только триумфатор и образцовый государственный муж. Иначе бы получилась иллюстрация к учебнику. Император в фильме – больной (как-то даже уж слишком), усталый и одинокий человек. Пожалуй, это печальная судьба всех реформаторов. Так ведь мало, что его не понимают – мешают, рвут, воруют, не дают достроить мечту царя: образцовое «регулярное государство», работающее как часовой механизм. «Ворье кругом!» – кричит государь в гневе. «Сволочь, но своя!» – соглашается Меншиков. И ведь прав обаятельный Алексашка: «немцы» в фильме (хоть бы и в образе врачей) – они еще хуже: только и ждут, стервятники, смерти своего пациента-государя.

Актуальная тема борьбы с коррупцией проходит через весь фильм – с перечислением похищенных сумм и показательными казнями высокопоставленных администраторов. Только вот гневный вопрос «Почему?» повисает в воздухе. А ведь мудрый Василий Осипович Ключевский верно писал о «птенцах гнезда петрова»: «Реформа вместе со старым платьем сняла с них и сросшиеся с этим платьем старые обычаи, вывела их из чопорно-строгого древнерусского чина жизни. Такая эмансипация была для них большим нравственным несча­стьем, потому что этот чин все же несколько сдерживал их дурные наклонности; теперь они проявили беспример­ную разнузданность».

В записках одного из сотрудников Петра I вице-президента Коммерц-коллегии Генриха Фика приводится характерный образ такого «нового чиновника», с которым Фику пришлось встретиться в Сибири. «Молодой двадцатилетний детинушка», прибывший в качестве «комиссара» для сбора ясака, на протяжении нескольких лет «хватал все, что мог». На увещания честного немца о возможности наказания «он мне ответствовал тако: «Брать и быть повешенным обое имеет свое время. Нынче есть время брать, а будет же мне, имеючи страх от виселицы, такое удобное упустить, то я никогда богат не буду; а ежели нужда случится, то я могу выкупиться». И когда я ему хотел более о том рассуждать, то он просил меня, чтоб я его более такими поучениями не утруждал, ибо ему весьма скушно такие наставлении часто слушать».

В том-то и дело: «нынче есть время брать». Выведшие в люди героев того времени петровские реформы имели последствием разрыв с культурной традицией не только в смысле приобщения к европейским достижениям. Новые запросы, открывшиеся горизонты карьеры и приход во власть новых людей вызвали снижение уровня профессионализма чиновной братии при возрастании их амбиций и аппетитов. Проще говоря, дьяки и подьячие XVII в. брали умереннее и аккуратнее, а дело свое знали лучше, чем их европеизированные преемники, отличавшиеся полным «бесстрашием» в злоупотреблениях. При этом чиновник усваивал нормы служения не закону, а «персонам» и собственной карьере, которая обещала даже «беспородному» разночинцу дворянский титул и связанные с ним блага. Ничего не напоминает?

Мало того, строитель «регулярного государства» сам подрывал его основы. Проектируемый идеальный механизм системы учреждений, действовавших по «точному смыслу» указов и регламентов, неизбежно бы сокращал личное участие монарха в управлении. Но мыслимо ли это было для неуемного Петра? В итоге над Сенатом и коллегиями вырос личный Кабинет монарха с широкими и неопределенными правами. Множество рапортов и жалоб – минуя прочие инстанции – шло прямо в Кабинет, а оттуда выходили именные указы и устные распоряжения царя. Заключить же «работу» монарха в правовые рамки Петр I не мог и не желал, ибо это означало бы ограничение принципа самодержавия, закрепленного в Воинском уставе 1716 г.: «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять». Только вот «воля и благомнение» в немалой степени зависели от того, как и когда подать царю ту или иную бумагу. Так и показана в фильме операция с подметным письмом о шашнях Монса с императрицей.

Точно выбрана и главная проблема: в последние годы жизни Петра I вопрос о наследстве стал важнейшим. Он хотел как лучше: согласно своему указу о престолонаследии от 5 февраля 1722 г., он мог сам назначать наследника, не будучи ничем ограничен в своем выборе. Однако отмена вековой традиции и отсутствие четких правовых норм привели к тому, что появилось несколько равноправных претендентов на престол, и борьба между ними была неизбежна.

Так оно и было в жизни. Но в фильме интрига, напряжение не нарастают, а как-то рассасываются. Мария Кантемир после неудачной попытки родить наследника отправляется в Грецию, точно на современный курорт к морю, а не во владения турецкого султана в качестве дочери изменника – беглого молдавского господаря. Император под давлением старших «птенцов» соглашается короновать Екатерину, и даже ее измена «собачкой» с красавцем Монсом ничего изменить не может. В последней серии, на последнем свидании с Марией, Петр уже полутруп – валится на пол и исчезает из действия. Екатерина становится государыней – и не понятно, чего это мечется на коне Меншиков, кого и к чему призывает своим «виватом» Екатерине? Вопрос уже решен.

Но ведь поздней осенью 1724 г. все только начиналось. Иностранные дипломаты ловили каждый слух о воле государя: кто будет наследником? С кем Петр предпочтет заключить стратегический союз? По данным австрийских дипломатов, Петр приказал опечатать драгоценности жены и запретил исполнять ее приказания. Согласно свидетельствам капитана Ф. Вильбуа и французского консула Виллардо, в это время он уничтожил заготовленный было акт о назначении ее наследницей. Подметное письмо, оказавшееся справедливым, обвиняло во взяточничестве членов Вышнего суда сенаторов А.А. Матвеева и И.А. Мусина-Пушкина, генерала И.И. Дмитриева-Мамонова и кабинет-секретаря императора А.В. Макарова. Генерал-фискал Мякинин получил приказ «рубить все дотла» и в последнюю неделю жизни царя дважды, 20 и 26 января, докладывал Сенату о взятках и хищениях крупных чиновников.

Сам же Петр был полон планов, готовился после лечения отправиться в Ригу и уже назначил с марта пятницу приемным днем по сенатским делам. Но он так и не смог решить, на ком остановить выбор. Старшая его дочь Анна была в том же 1724 г. обручена с голштинским герцогом Карлом-Фридрихом. По условиям брачного договора, Анна и ее муж отрекались от всяких прав на российскую корону. Однако договор имел секретную статью, согласно которой Петр имел право провозгласить своим наследником сына от этого брака (об этом немедленно стало известно французскому послу), которого, правда, надо было еще дождаться.

Основные события развернулись во время последней болезни Петра – 25–27 января 1725 г. Д.М. Голицын, В.Л. Долгоруков, Г.И. Головкин и другие сенаторы и президенты коллегий хотели авторитетом Сената ограничить власть регентши Екатерины при маленьком Петре II, внуке императора. В течение 25–26-го, как можно понять из посольских донесений, наметился компромисс между сторонниками Петра II и Екатерины. Но последние оказались сильнее. В ночь с 27 на 28 января искусный дипломат Петр Толстой пугал собравшихся во дворце вельмож неизбежной усобицей при царе-мальчике. Фельдмаршал Меншиков привел с собой гвардейских офицеров, от имени которых выступил майор Андрей Ушаков: «Гвардия желает видеть на престоле Екатерину и <...> она готова убить каждого, не одобряющего это решение». Неутешная почти вдова Екатерина нашла силы, чтобы приготовить для своих защитников «векселя, драгоценные вещи и деньги». Расходные книги царского кабинета сообщают, что воцарение императрицы обошлось в 30 тыс. руб.: 23 тыс. выплатили солдатам гвардии, остальное пошло на «тайные дачи» Ушакову и другим офицерам, в том числе сержанту Ханыкову, который со своим бессменным караулом обеспечил изоляцию умиравшего императора.

Схватка «партий» шла еще при жизни императора, скончавшегося в зале на втором этаже своего Зимнего дворца около 5 часов утра. Возможно, умиравший пытался в последний раз подчинить события своей воле, но на это у него уже не было сил. А ни та, ни другая «партия» не была заинтересована в том, чтобы Петр назвал имя наследника. В созданной трудом всей жизни государя системе не оказалось ни четких правовых норм, ни авторитетных учреждений, чтобы обеспечить преемственность власти.

В фильме же реальная трагедия, острая интрига и схватка петровских «птенцов» едва не превратились в “love story” с участием роковой молдавской красавицы. Но таков уж, видимо, нынешний закон жанра: что теперь за кино без крепкого дамского орешка! Требование соблюдено: княжна, правда, обходится без рукопашного боя – но зато лихо пляшет, поражает императора образованностью и тягой к острову Мадагаскар, говорит правду («вы, государь, образец мужчины»), отвечает, как старый солдат («служу на благо России») и ходит голышом по дворцу.

Кстати, подобное в те «нестеснительные» времена как раз бывало: вот, к примеру, астраханский губернатор генерал-майор Иван Менгден в 1727 г. при живой жене вступил в связь с молоденькой попадьей, поместил любовницу прямо у себя в доме, а на увещания епископа не только не обращал внимания, «но и женитца на оной попадье намерен, что всему городу соблазненно». Местный епископ Варлаам заключил с губернатором договор под клятвой на иконе: генерал обязался вести себя прилично, а епископ – не отсылать провинившуюся в монастырь. Однако владыка «джентльменское соглашение» нарушил и отправил-таки губернаторскую пассию на «исправление» в монашескую келью. Тогда Менгден пустился во все тяжкие: «жил недель с пять с Дарьею Ивановою, но, усмотря в ней пьянство, отпустил». Можно себе представить, как «соблазненно» выглядела при этом губернаторская резиденция, если дама сердца могла удивить пьянством генерала петровских времен...

Но, бог с ней, с киношной княжной. Реальная Мария Кантемир (1700–1757), старшая из детей молдавского господаря была если не красавицей, то умницей: знала, по крайней мере, три языка (греческий, французский и итальянский), любила читать, чем отличалась от российских сверстниц, не склонных в то время к такому времяпровождению. Она сумела обратить на себя внимание государя – и весной 1722 г. в свете обсуждали ее беременность. Вместе с отцом и мачехой она сопровождала Петра, но в самом походе не участвовала, оставшись в Астрахани. Там, судя по всему, она и потеряла ребенка – и в столицу уже не вернулась, отбыв с больным отцом в имение.

Мария так и не смогла устроить свою судьбу. В 1721 г. отвергла князя Ивана Долгорукова (как «не имеющего никакого чину в службе его императорского величества»), затем – грузинского царевича Александра Бакаровича, потом – какого-то незнатного, но богатого «посадского». В 37-летнем возрасте уже собралась было замуж за пожилого сенатора и тайного советника Ф.В. Наумова – но так и не сложилось.

Одинокая княжна вполне могла бы стать героиней уже другой истории – о необычной судьбе опередившей время женщины. Она стала фрейлиной – только не у Екатерины, а у Анны Иоанновны, но придворная жизнь ее не влекла. В 1734 г. Мария поселилась в Москве на Покровке, пыталась сохранить мир в семье, где братья и мачеха долго делили наследство отца. Она посвятила себя помощи братьям – прежде всего младшему и любимому Антиоху, поэту и дипломату, которому даже с ее помощью не удалось получить руку и сердце гордой Варвары Черкасской, первой невесты России. Столетием позже быть бы ей хозяйкой салона, но в первой половине XVIII в. кавалеров и дам такие развлечения не интересовали. Оставалось вести, по ее же словам, «тихую уединенную жизнь» с собачкой Перлой и двумя кошками, музыкой, рисованием и книгами. Антиох присылал ей европейские новинки, и княжна зачитывалась итальянской поэзией и античными историками. Книгу она считала необходимым инструментом, чтобы «усовершенствовать свой ум, ибо без учителей, или без практики чтения он остается таким грубым, каковым природа нам дала».

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru