Новый исторический вестник

2010

№24(2)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
 №52
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Л.В. Серковская

У КНИЖНОЙ ПОЛКИ

Ипполитов С.С. Российская эмиграция и Европа: несостоявшийся альянс. М.: Изд-во Ипполитова, 2004. – 376 с.
«ПРАЖСКИЙ АРХИВ»
И СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА О РУССКОМ ЗАРУБЕЖЬЕ

В обширной историографии Русского зарубежья монографическое исследование С.С. Ипполитова уже заняло свою особенную нишу. Дело в том, что автор продемонстрировал оригинальный подход к анализу многогранного феномена возникновения и бытования русской эмиграции в период между двумя мировыми войнами прошлого столетия. Весь комплекс правовых, экономических, социальных и социокультурных проблем, с которыми столкнулись наши соотечественники, оказавшиеся за рубежом помимо или вопреки собственной воле, он рассматривает сквозь магический кристалл конкретных человеческих судеб. Лучшие страницы его научного исследования проникнуты ненавязчивым чувством сопереживания трагизму судеб людей, оказавшихся «чужими среди чужих».

Конечно, не все и не у всех сложилось так, что человек и окружающая общественная среда оказались враждебными друг другу. Однако не случайно в названии книги С.С. Ипполитова присутствуют ключевые слова – «несостоявшийся альянс». И поэтому заключительная глава посвящена исследованию психологических и ментальных особенностей Русского зарубежья. Это едва ли не первая попытка в отечественной и мировой исторической науке подвергнуть серьезному анализу столь сложный, по определению, комплекс проблем, затрагивающих тонкие, деликатные стороны человеческого существования в экстремальных условиях.

Эту попытку можно считать удачной, прежде всего, потому, что она основана на объективном анализе опубликованных и неопубликованных источников, многие из которых вводятся в научный оборот впервые. Монография является логическим результатом исследований, которые автор начал еще в начале 1990-х гг., когда был открыт доступ исследователям в только что снятые с секретного хранения фонды Русского заграничного исторического архива (РЗИА), вывезенные в 1945 г. из Праги в СССР и переданные в ЦГАОР СССР и другие архивохранилища. В 1993 г. С.С. Ипполитов в соавторстве с Е.И. Пивоваром и С.В. Карпенко опубликовали в журнале «Отечественная история» (1993. № 5) статью «Российская эмиграция в Константинополе в начале 1920-х годов: численность, материальное положение, репатриация». Основными источниками для анализа послужили документальные материалы из фондов РЗИА. Обращение к этим документам определило особенности статьи: новизна и богатство фактического материала, конкретика в характеристике эмигрантских общественных организаций и их деятельности, повышенное внимание к судьбам «простых» эмигрантов. Таким образом, С.С. Ипполитова можно объективно и с полным основанием отнести к числу первопроходцев в сонме пользователей рассекреченных фондов РЗИА.

Дальнейшие изыскания в фондах РЗИА увенчались в 1999 г. выходом в свет книги «Три столицы изгнания», составленной из трех больших очерков трех авторов – С.С. Ипполитова, В.М. Недбаевского и Ю.И. Руденцовой (М.: СПАС, 1999). Эти очерки также отличали новизна и богатство фактического материала, конкретика в изложении истории эмигрантских организаций и их
Более того, С.С. Ипполитов стал одним из первых публикаторов материалов РЗИА, напечатав и прокомментировав исключительно интересные «Воспоминания о службе в Иностранном легионе в Алжире, Тунисе и Сирии» в журнале «Новый исторический вестник» (2000. № 2).

Таким образом, рассекречивание и активное использование историками документов РЗИА, их публикация оказали большое влияние на развитие современной историографии Русского зарубежья.

Русский заграничный исторический архив в Праге, часто именуемый «Пражским архивом», был создан и комплектовался русскими эмигрантами с 1923 по 1945 гг. У истоков его создания стояли более 20 русских историков и архивистов, высланных или эмигрировавших из Советской России. Многолетними руководителями архива были Александр Александрович Кизеветтер (1867–1933) – ученик В.О. Ключевского, и Александр Филаретович Изюмов (1884/1895–1950) – ученик самого Кизеветтера. Они олицетворяют два поколения историков-архивистов и два разных, во многом противоположных, выбора жизненного и творческого пути. Оба были изгнанниками, оба были подвергнуты репрессиям, причем в насильственную эмиграцию  отправились на одном и том же «философском пароходе». Наконец, они были связаны ответственной работой по организации РЗИА. Выдающиеся результаты их работы и их коллег и стали тем прочным фундаментом, на котором развивается современная историография Русского зарубежья.
Это их объединяет.

Но беспристрастный взгляд выявляет и существенную разницу между ними.

Председатель Совета и Ученой комиссии РЗИА профессор А.А. Кизеветтер был типичным русским ученым-либералом. Занимал влиятельные позиции в кадетской («профессорской») партии. После революции 1905 г. практически отошел от политической деятельности, но открыто и категорично осудил большевистский переворот 1917 г. Был выслан из Советской России в 1922 г., умер в 1935 г. непримиримым противником Советской власти. На смерть Ленина он отозвался в письме к В.А. Маклакову от 6 февраля 1924 г.: «Большевики сознательно и умышленно толкнули Россию в бездну, ибо в этом и состояла их задача. Ведь умерший на днях в Москве дурак с самого начала своего эксперимента так и заявлял в печатной брошюре, что коммунизм в России невозможен, но Россия есть та охапка сухого сена, которую всего легче подпалить для начатия мирового социального пожара. Россия при этом сгорит; ну и черт с ней, зато мир вступит в рай коммунизма» («Большевизм есть несчастье, но несчастье заслуженное»: Переписка В.А. Маклакова и А.А. Кизеветтера // Источник: Документы русской истории. 1996. № 2(21). С. 16).
А вот другая судьба.

Ученик Кизеветтера и его ближайший сотрудник в пражском РЗИА А.Ф. Изюмов в первые послереволюционные годы активно работал в руководящих органах советской архивной системы. После изгнания в эмиграцию в 1922 г. с первого дня создания РЗИА и до последнего дня его существования на должности заведующего отделом документов применял  теоретические и практические знания русского архивиста-гуманиста. Когда РЗИА во время зарубежной командировки посетил первый советский руководитель архивной системы Д.Б. Рязанов, его радушно принимал Изюмов, хотя в эмиграции он подвергся за это ожесточенным нападкам. По этому поводу Изюмов писал Б.И. Николаевскому: «Меня обвинили в том, что я показал весь архив, что был больше любезен, чем нужно, и даже обвинили в том, что если бы меня не было, то нога нечестивого не была в благочестивом месте...» ( ГА РФ. Ф. Р-5962. Оп. 1. Д. 11. Л. 117). В 1941 г. Изюмов был арестован немецкими оккупантами и провел в концлагере четыре года. В 1945 г. активно помогал сотрудникам госбезопасности в организации вывоза документальных фондов архива в СССР. Как отмечает Т.Ф. Павлова, «ему доверяли, и он старался это доверие оправдать». Тем не менее, все предложения Изюмова по преобразованию РЗИА в Праге в научный институт АН СССР были отвергнуты. В Москву он не вернулся и умер, как пишет Павлова, покинутый  близкими, больной, в 1951 г. в Праге. (Павлова Т.Ф. А.Ф. Изюмов и Русский заграничный исторический архив // Отечественные архивы.  1996. № 4. С. 36.). В действительности, однако, он трагически погиб под колесами грузовика в 1950 г. Его гибель породила множество тревожных подозрений среди  русской интеллигенции в Праге и ускорила их бегство из стремительно «советизирующейся» Чехословакии.

И Кизеветтер, и Изюмов сегодня заняли важное место в историографии «Пражского архива» – как зарубежной, так и отечественной, – хотя итоговые оценки зачастую расходятся  радикальным образом.

Сейчас литература и источниковая база по истории РЗИА быстро пополняются за счет ввода в научное обращение публикаций архивных документов и мемуаров эмигрантов. Каждый автор и комментатор документов высказывает свое мнение. 

Можно ли свести все эти оценки и мнения к общему знаменателю? Нужно ли это делать? С.С. Ипполитов в своей монографии не упоминает имен ни Кизеветтера, ни Изюмова. Это его право. Он рассматривает судьбы других людей в аналогичных обстоятельствах. Может быть, это обусловлено тем, что в поле его особого внимания находилась не Прага, а другие европейские столицы. Может быть, его выбор обусловлен личными взглядами и симпатиями.. Важно другое. Частный пример разности в судьбах двух конкретных эмигрантов только подтверждает основной тезис автора, который он сформулировал следующим образом: «Разочарование и духовный кризис старшего поколения, с большим трудом преодолевавшийся ими самими; неумение и нежелание многих из них перестраиваться под реальности нового существования, воспринимались молодым поколением как признак житейской несостоятельности. Все это усугублялось потерей существовавшей на родине духовной, нравственной, образовательной традиции, передававшихся от поколения к поколению» (с. 332). Однако, добавим мы, обрести полноценное счастье на чужбине не удалось ни старшему, ни младшему поколениям эмигрантов послереволюционной волны. В межвоенный период они пережили крах надежды на возвращение и жизнь в свободной России. 

С другой стороны, пишет автор, «стала ли эмиграция частью Европы? Была ли стерта граница, разделявшая россиян и европейцев, и проходящая гораздо глубже, нежели граница между устоявшимися правовыми нормами, ментальностью, языками и культурным наследием? Думается, что на эти вопросы можно дать лишь отрицательный ответ. Европа не смогла заменить эмигрантам Россию» (с. 333). Наверное, кому-то этот вывод покажется излишне категоричным. Но оценка С.С. Ипполитова имеет право на жизнь, тем более, что она подтверждается документальными свидетельствами – как архивными, так и мемуарными.

Но ведь неприятие чужих ценностей было во многом взаимным. Приведем только два свидетельства.      

Вот что писал оказавшийся в эмиграции известный русский филолог, славист Н.С. Трубецкой (1890–1938) одному из своих корреспондентов в 1922 г.: «Теперь моя надежда – на Чехословакию. Расчет мой состоит в том, что там теперь три университета... а лингвистов только 2. Однако и там есть всякие трудности, так что, может быть, ничего у меня не выйдет. Во всяком случае, сейчас я усиленно изучаю чешский язык. Язык, откровенно говоря, скверный, самый трудный из всех славянских... Что же касается до национального характера, то, хотя в этом отношении и болгары оставляют желать много лучшего, но чехи и тут переплюнули. Живущие в Чехии русские единогласно утверждают, что иметь друга-чеха задача столь же невыполнимая, как квадратура круга» (Letters and Other Materials from the Moscow and Prague Linguistic Circles, 1912–1945 // Michigan Slavic Publications. 1994. # 1. P. 28–29).

С другой стороны, чехи почти столь же нелицеприятно отзывались о русских. Так, в предисловии к научному изданию «Dokumenty k dejinam ruske a ukrajinske emigrace v Ceskoslovenske republice (1918–1939)» (Praha, 1998) приводятся свидетельства о неприязненном отношении к русским со стороны чехов, включая высшее руководство страны. В отличие от советской историографии, в которой неизменно и однозначно подчеркивались тесные узы братской дружбы между русским, чешским и словацким народами на протяжении многих десятилетий, если не веков, авторы подчеркивают «иллюзорность» того, что в Чехии получило название «русофильства» и характеризовало восприятие России чехами и словаками на протяжении всего XIX в. вплоть до Первой мировой войны, когда  сотни тысяч чехов и словаков, в качестве военнопленных, оказались в самой России. Российская действительность обманула их ожидания. Они вернулись домой разочарованными, как утверждают авторы предисловия и приводят знаменательное признание первого президента свободной Чехословакии Т.Г. Масарика: «Мы любили то, чего не знали. В России мы поняли, что представляют из себя русские. Наши парни часто злились на русских офицеров, которые к ним придирались; часто злились и на русских солдат; но, несмотря на весь этот нерадостный опыт, все же полюбили их. И любви этой мы остались верны до конца; думаю, что нашим парням нравятся русские. Но все же эта любовь, исполненная опыта жизни в России и знания того, что представляют из себя русские, это уже не прежнее русофильство».

Еще более горьким стал опыт отношений с большевистским режимом, который рассматривал чехословаков как контрреволюционеров и развязал войну против них.
Такое изменение отношения вело к постепенному отторжению русских эмигрантов местным населением, понижению их социального статуса, лишению элементарных гражданских прав и свобод. Обо всем этом практически в каждой главе, подробно, с приведением документов, рассказывается в монографии С.С. Ипполитова.

Так, он приводит текст официального доклада русского юриста С.И. Николаева, датированный 1927 г. – далеко не самом страшном по сравнению с последующими годами: «Беженец лишен многих прав, он ограничен в осуществлении права материального и пользования правом процессуальным» (с. 41). Объективность подобной оценки была подтверждена 13 марта 1928 г., когда правительство Чехословакии издало закон, по которому те, кто прибыл в страну после 1 мая 1923 г., лишались права на труд. А это означало только одно: русских вытесняли из страны под угрозой голодной смерти. Но и в других европейских странах, как показывает С.С. Ипполитов, их ожидало практически то же самое.

Не менее страшен был и голод духовный. В главе «Русское слово в изгнании» С.С. Ипполитов рассказывает о малоизвестном эпизоде хождения эмигрантов по мукам, ссылаясь на впервые введенный им в научный оборот текст «Меморандума о новой русской орфографии» (1921 г.). Написанный на немецком языке, но несет на себе неизгладимый отпечаток «русского языка, русского способа мышления и изложения мысли». Документ был выявлен автором в «Пражском архиве» в фонде эмигрантской газеты «Руль», переданном на хранение в РЗИА (с. 218). Это свидетельство отчаянных, но безуспешных попыток русской эмиграции найти взаимопонимание и сочувствие у чуждого им по духу окружения. Их не просто не понимали – их просто не слышали. И можно только присоединиться к мнению автора о том, что тема умирания языка относится к такому разряду национальной трагедии, которая требует «глубокого профессионального изучения и профессионального труда».

Мы можем в заключение лишь проиллюстрировать освещенные в монографии С.С. Ипполитова негативные процессы примером неуклонного ухудшения положения РЗИА. С этой точки зрения всю историю РЗИА можно  разделить на три периода – «Золотой век» (от начала «Русской акции» до ее прекращения, когда научное руководство архивом осуществлял А.А. Кизеветтер, а РЗИА существовал как автономный внепартийный институт); «Серебряный век» (когда РЗИА формально находился в ведении МИД ЧСР, а его директором был выдающийся чешский ученый-славист Ян Славик) и «Железный век» (когда РЗИА стал вначале структурным подразделением Министерства внутренних дел, а затем немецкие оккупационные власти начали репрессии против сотрудников РЗИА). Последней ступенью на пути к гибели РЗИА стал вывоз его фондов в СССР. Смена «веков» происходила стремительно, на глазах одного поколения, с 1923 по 1945 гг.

Этот пример лишний раз доказывает справедливость окончательного вывода С.С. Ипполитова: процессы отторжения европейскими странами русской эмиграции сопровождались столь же активным неприятием нашими соотечественниками чуждых им ценностей Запада. «Альянс не состоялся» – вывод трагический, но честный.

 

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru