Новый исторический вестник

2009
№22(4)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

К.А. Мазин

«ОКНО В ЕВРОПУ» И НАЧАЛО РОССИЙСКОГО «АКАДЕМИЧЕСКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ»

В первой четверти XVIII в. благодаря петровскому «десанту» за европейским образованием на территории европейских стран появились «сообщества российских подданных», либо командированных властью, либо прибывших туда по собственной инициативе с целю получения высшего образования и «совершенствования в науках». Так было положено начало российскому «академическому зарубежью» [1]. Не все его представители достигли больших высот в науке, не все вернулись в Россию образованными специалистами. А иные и совсем не вернулись.

Проблема эта возникла до Петра I. Россия давно уже нуждалась в людях с европейским образованием. Без этого невозможно было вести дипломатическую деятельность, осуществлять экономические и политические меры, способные хотя бы частично ликвидировать отставание страны от ведущих держав. Говоря шире, вообще невозможно было занять сколько-нибудь достойное место среди своих соседей по Европе. В какой-то мере потребность в специалистах с образованием европейского уровня удовлетворялась путем приглашения на русскую службу иностранцев. Хотя и с этим, казалось бы, нехитрым делом, поначалу были большие трудности. Власти европейских государств, опасаясь соперничества медленно, но уверенно набиравшей силу «азиатской» державы, просто не пропускали в Россию уже завербованных специалистов. Так, еще в правление Елены Глинской в 1534 г. русский агент пригласил более ста представителей различных отраслей знаний и специальностей, но из-за преград государственных учреждений западноевропейских держав они не доехали даже до русской границы. Только в 1567 г. в результате письменных переговоров Ивана IV с английской королевой Елизаветой произошел «прорыв блокады» в этом вопросе [2].

Самым первым из известных сейчас русских, получивших западное образование, был знаменитый первопечатник Иван Федоров: он учился в Краковском университете, где в 1532 г. получил степень бакалавра. Тогда же русского юношу впервые послали за границу учиться за государственный счет. По воспоминаниям кн. А.М. Курбского, он «послан был на науку за море, во Ерманию, и тамо навык добре Алеманскому языку и писанию, бо там пребывал учась немало лет и объездил всю землю Немецкую и возвратился был к нам в отечество» [3].

Необходимость европейского обучения для обеспечения государственных интересов была очевидна большинству правителей России и в следующем, XVII в. Борис Годунов даже строил планы открытия в стране университета, для чего вступил в переговоры с западными учеными, пытаясь склонить их к переходу на русскую службу. Но этому проекту активно воспротивилось православное духовенство: усмотрело угрозу в том, что русских студентов будут учить католики и протестанты. Единственное, что удалось сделать дальновидному царю (и это уже было достижением для того времени) – в 1601–1602 гг. послать 18 боярских детей «для науки разных языков и грамот» во Францию, Любек и Англию [4].

О судьбе посланных во Францию точных сведений нет. Об отправленных в Любек власти вспомнили при Василии Шуйском. Послали запрос. В ноябре 1606 г. бургомистр и ратманы Любека прислали ответ. Они подтвердили, что в 1603 г. из Новгорода к ним на обучение прибыло пятеро русских молодых людей, причем, власти города взяли на себя расходы не только по их обучению, но и по содержанию. Но «студенты» оказались «непослушливы и поучения не слушали». Более того, двое вскоре скрылись в неизвестном направлении. Представители властей Любека спрашивали, что делать с оставшимися «студентами» из России [5]. О дальнейшей их судьбе сведения пока не обнаружены.

Более всего данных сохранилось о четырех юношах, отправленных на обучение в Англию. Это были «Микифор Орефрьев сын Григорьев, Софон Михайлов сын Кожухов, Казарин Давыдов и Фетька Костомаров», отплывшие из Архангельска 30 июля 1602 г. Сопровождал их представитель английской «Русской компании» Джон Мерик, ведавший в ней подготовкой переводчиков [6]. В Англии их распределили между четырьмя лучшими учебными заведениями Винчестера, Итона, Кембриджа и Оксфорда [7]. В Москве о них вспомнили лишь через четыре месяца после восшествия на престол Михаила Федоровича. Среди прочих наказов посольской делегации в Англию А.И. Зюзина и дьяка Алексея Витовтова было распоряжение и о розыске российских студентов. О том, какую важность придавали этому вопросу при дворе, говорит подробная инструкция дипломатам, как вести себя во время переговоров о возвращении подданных русского царя. Им предлагалось использовать весь набор средств от «просьб и логики» до «секретных розысков и угроз о разрыве отношений». Однако усилия российской делегации оказались тщетны, и ей пришлось вернуться домой без выпускников английских университетов [8].

Несмотря на это, в 1617 г. с тем же Джоном Мериком в Англию был послан сын переводчика Посольского приказа Иван Алманзенов. Он хорошо зарекомендовал себя в Кембридже, и его отправили для продолжения учебы во Францию и Италию, что было типично для английских студентов того времени. В 1629 г. король Англии Якоб I в письме Михаилу Федоровичу отмечал успехи Алманзенова в латинском, английском и греческом языках, а также указывал, что после заграничной стажировки он намерен обучаться медицине, чтобы быть полезным лично государю своей страны [9]. Скорее всего, Иван Алманзенов стал единственным студентом, вернувшимся в Россию. Остальные этого сделать не пожелали.

В 1621 г. посольство дворянина Волынского и дьяка Марко Поздеева вновь подняло вопрос о выдачи своих подданных, уже весьма солидных людей, и снова получило решительный отказ. Наши послы даже заподозрили, что англичане «неволей» удерживают русских. Но это было не так. Еще при отправке в Англию родители будущих студентов строго наказывали им не увлекаться «заморщиной» [10], однако именно это и произошло с русскими юношами, большую часть жизни прожившими вдали от родительского дома. На родину они не возвращались по собственной воле, успешно адаптируясь к жизни в «чужой стране». Один из них даже стал англиканским пастором [11].

Русский историк А.В. Арсеньев охарактеризовал эмиграцию российских выпускников английских университетов как «факт грустный, говорящий, что родина в тогдашнее время не тянула к себе русских, отторгнутых с молодых годов от семейства и брошенных в водоворот европейской жизни» [12]. Трудно с ним не согласиться. И понятно, почему правительственные власти России, наученные горьким опытом, на долгие годы прекратили отправку юношей за границу на учебу.

Наступила эпоха Петра I. Его грандиозные реформы требовали уже не десятков, даже не сотен, а тысяч специалистов, обученных в ведущих странах Европы. И как всегда, он показал в этом деле личный пример: получил дипломы корабельного мастера в Голландии и часовых дел мастера в Англии. М.В.Ломоносов писал о Петре: «Всех общий пример и предводитель, паче обыкновения других государей, неоднократно удаляясь из отечества, в Германии, Франции, Англии и Голландии, пылая снисканием знаний, странствовал» [13].

Одним из первых, кто был послан для обучения за границу в петровское время, был сын дьяка Посольского приказа П.В. Постников. В 1687–1691 гг. он успешно учился в Славяно-Греко-Латинской академии, а в 1692 г. был отправлен в Италию, в Падуанский университет [14]. Проявив блестящие способности, уже через два года о получил звания докторов медицины и философии. В 1695 г. продолжил изучение медицины в Парижском университете, а еще через год – в Лейденском. В 1697 г. ему «было велено» состоять при «Великом посольстве» Петра в Европу. После отъезда царя из Англии Постников знакомился с постановкой университетского образования в Оксфорде и закупал медицинские инструменты, Вскоре он вернулся в Россию в звании «первого русского доктора» [15].

Этот случай был типичным для петровского правления. Петр посылал своих подданных не за расплывчатыми знаниями, а исходя из потребности страны в конкретных специалистах. Самым важным, судя по числу посланных, было укомплектование обученными кадрами любимого детища царя-реформатора – военно-морского флота. В 1697 г. первая партия из 50 стольников была отправлена для обучения морскому делу. 22 из них попали на учебу в Англию и Голландию, 28 – в Италию. А всего с 1697 г. по 1725 г., по неполным данным, Петр I отправил 26 групп волонтеров [16]. Часто он посылал учиться мастерству навигации по индивидуальным указам. Так было, например, с его двоюродными братьями Александром Львовичем и Иваном Львовичем Нарышкиными. Их Петр I отправил в очень юном возрасте: старшему было 14 лет, младшему – 8. Они уже в России получили хорошее образование, овладев латинским языком. Волонтеры учились в Голландии под присмотром кн. И.Б. Львова, затем к ним присоединились будущие навигаторы А.И. Леонтьев, И.А. Урусов и «солдаты» С. Козлов и Д. Ухватов. Пробыв за границей с 1706 по 1721 гг., «студенты морского дела» вернулись в Россию и успешно сдали экзамены на «поручика флота Российского» [17].

Так же был отправлен в 1707 г. и сын кн. Г.Ф. Долгорукова, Алексей. Учебные командировки стали уже обычным делом, и царь мог бы избавить себя от составления инструкции. Однако, отчасти из уважения к знатному роду, отчасти из стремления вникать во все мелочи, он изложил целую программу обучения. «Учить навигацию со всем, что к оной надлежит», с октября по апрель, а в остальное время «ездить на море на военных кораблях для искушения, ибо морское хождение вскоре познать невозможно». Желательно также научиться голландскому языку.  «А в протчем дается воля, что еще учить похочет, однакож по совершении вышеписанного» [18].

Русская знать обычно посылала сыновей за море не столько из желания сделать их европейски образованными, сколько с целью угодить царю. В 1697 г., чтобы завоевать доверие Петра, П.А. Толстой – уже в возрасте 52-х лет, будучи уже дедушкой – испросил у него разрешение отправиться волонтером в Италию [19]. В числе 37-ми других отпрысков знатнейших фамилий престарелый «студент» овладел азами навигации и, видимо, успешно, о чем свидетельствуют аттестаты, выданные ему после каждой морской практики. Особенно примечателен последний, полученный Толстым из рук венецианского князя. Оказывается, Петр Андреевич прошел курс теоретической подготовки и постиг навыки кораблевождения: в осеннее время 1697 г. он «в дорогу морскую пустился, гольфу нашу переезжал, на которой через два месяца целых был не устрашенный в бурливости морской и в фане фортун морских не устрашился, но во всем с теми непостоянными ветрами шибко боролся». Однако он ни дня не служил на флоте, ему предстояло проявить себя не в морских сражениях, а на ниве дипломатии и тайного политического сыска [20].

Прилежание большинства волонтеров стимулировалось и страхом перед царем, лично экзаменовавшего вернувшихся с обучения гардемаринов. Все еще помнили случай с первыми волонтерами, которые несколько ранее Петра прибыли в Голландию в 1697 г. Они пытались вернуться на родину, обучившись лишь обращению с компасом и ни разу не выйдя в море. Эта попытка была Петром тут же пресечена. Затем среди некоторых волонтеров начались разговоры, осуждающие участие царя в постройке корабля. Петр велел заковать крикунов в цепи, чтобы потом отрубить им головы. Лишь протест бургомистров, напомнивших царю, что в Голландии нельзя казнить человека без суда, вынудил его изменить решение и вместо казни сослать их в отдаленные колонии [21].

Всего же за время правления Петра I за границей обучение морскому делу прошло около тысячи российских подданных [22]. В итоге в 20-х гг. XVIII в. отечественный офицерский корпус состоял на 9/10 из русских [23].

Чему учили за границей гардемаринов из России и каковы были условия их жизни и учебы, ярко описал в своих «Записках» бывший волонтер И.И. Неплюев. Петр чаще всего сам отбирал будущих капитанов. Так произошло и с группой Неплюева. В сентябре 1716 г. царь, находясь на корабле «Ингерманландия», прибыл в Данию и устроил смотр гардемаринам. Отобрал 30 человек для обучения в Венеции и 20 – во Франции. После получения денежного довольствия и паспортов Петр провел повторный смотр и забраковал троих по состоянию здоровья (один из них вскоре умер). Остальные 27 кандидатов благополучно добрались в феврале 1717 г. до Венеции. Только через три месяца, «по стараниям» агента Петра П.И. Беклемишева, Венецианская республика определила русских гардемаринов на свою службу. Задержка привела к тому, что у них кончились деньги, и при переезде на остров Корфу, где стояли корабли венецианского флота, им уже пришлось занимать 80 цехинов на еду.

Во время стажировки Неплюев с товарищами участвовали в морских сражениях против Турции, о чем получили соответствующие аттестаты. Довольный своими подданными, Петр по возвращении их в Венецию приказал своему агенту пошить гардемаринам новые кафтаны. Правда, прижимистый царь строго указал, чтобы состоятельные волонтеры сделали это за свой счет. Кроме этого, для усиления теоретической подготовки будущих морских офицеров Петр приказал направить их в Испанию – в Морскую академию, что находилась в городе Кадиксе. Переезд к новому месту учебы вновь проходил с большими трудностями. Сначала испанский консул в Генуе отказался оплачивать переезд русских гардемаринов без разрешения своего монарха. Затем капитан корабля, на котором они совершали переход, отказал им в пище во время длительной стоянки в Марселе: сослался на пункт договора, которым он обязывался кормить их только в пути. По этому поводу нашим волонтерам пришлось даже обращаться в суд. Наконец, после долгих мытарств они добрались до Кадикса. Но и пребыванием здесь они остались недовольны. Испанские власти оплачивали учебу, жилье, пропитание и стирку одежды, но наотрез отказывались выдавать гардемаринам деньги на карманные расходы. Это особенно не понравилось нашим морякам, вынужденным среди винного многообразия Испании пить только воду. Недовольство их вызывало и учебная программа. Их учили «солдатскому артикулу», танцам, фехтованию на шпагах и математике. Последняя была, в принципе, необходима будущим покорителям морских просторов, но преподавалась она на испанском языке, которого наши гардемарины не знали.

Они вынуждены были обращаться с письмами к адмиралу Ф.М. Апраксину, к послу в Париже кн. Б.И. Куракину, даже к испанскому королю, прося перевести их на корабли и справедливо отмечая, что «понеже шпажное и танцевальное учение к службе его величеству в нас годно быть не может». Кончилось тем, что в декабре 1719 г. кн. Б.И. Куракин дал указание о возвращении их на родину. И в феврале 1720 г. новое пополнение морского офицерского корпуса прибыло в Петербург [24].

 Через такие трудности прошло большинство русских молодых людей, посланных на обучение за границу. Как писал еще один гардемарин, кн. М.М. Голицын, обучавшийся в Голландии и Дании, «житие пришло мне самое бедственное и трудное». К хронической нищете, незнанию иностранных языков, что делало вообще проблематичным зарубежное обучение, добавилась еще одна трудность – морская болезнь, превратившая подготовку будущего морского офицера в ад. Даже присланный Петром под видом волонтера Суворов, на самом деле осуществлявший надзор за российскими учениками, вошел в бедственное положение Голицына и написал письмо близкому к царю секретарю Алексею Макарову с просьбой облегчить его участь. Сам же горемыка просил своего шурина просто дать взятку «кому нужно», чтобы его перевели «сухопутному делу учиться». Товарищи Голицына также не преуспевали в учении. По его свидетельству за три года пребывания за границей никто из них не прошел и половины положенного курса [25].

Трудности пребывания за рубежом, неизбежность расплаты за отсутствие способности к обучению нередко приводили к побегам русских гардемаринов. Они становились добровольными эмигрантами. Так, из группы Неплюева еще до начала учебы сбежал гардемарин Костюрин, служивший впоследствии солдатом в датской армии [26]. Другой его согруппник, кн. М.А. Прозоровский сбежал с монахом афонского монастыря Св. Павла, приехавшим на остров Корфу собирать милостыню [27].

Но все же цель, поставленная Петром I, была достигнута: заграничная учеба позволила создать кадры высшей квалификации для российского военного флота.

И каждая «статское» нововведение Петра обязательно предварялось подготовкой специалистов за границей. Расширяющаяся дипломатическая деятельность и начавшаяся коллегиальная реформа потребовали хорошо подготовленных чиновников европейского уровня. 25 января 1716 г. он указал отобрать и отправить на учебу в Кенигсберг 30–40 молодых подьячих. Финансироваться их обучение должно было не их государственной казны, а за счет жалованья оставшихся в России служащих тех учреждений, из которых те командировались. Указ Сената гласил: «В губерниях и приказах с оставшихся подьячих 250 ефимков человеку, а впредь во все годы, покамест они в науке будут, собирать с них же, подьячих по 200 ефимков на человека, отсылать к ним без удержания».

          Не просто было набрать в провинции желающих учиться за границей. Зато в столичных приказах таковых оказалось даже с избытком. Для облегчения положения те, кому было поручено комплектование группы учащихся, стали записывать их «казанцами», «воронежцами», «нижегородцами» и т.п. Первые 10 человек отправились в Кенигсберг в конце сентября 1716 г. и уже в начале ноября «науку начали» в школе профессора Стеофаса. Затем в течение 1717 г. в школу прибыло еще несколько групп, и число русских студентов достигло 30-ти. Это были жители Петербурга, Москвы, Архангельска, Смоленска, Киева, Казани, Нижнего Новгорода и даже Сибири.

Сначала студенты не слишком обременяли себя учебой: сами выбирали учителей и решали, чему и как учиться. Тем более что правительство сэкономило средства на посылке «надзирателя», как это было принято в подобных случаях, и назначило присматривать, «чтоб они не гуляли», Василия Яковлева, самого старшего по возрасту. Не справившийся со своей задачей «присматривающий» вскоре доносил в Петербург, что русские студенты «в гулянье и в сварах и во всяких злодействах упражняютца». Естественно, что деньги при таком «гулянье» быстро закончились. А оставшиеся в России подьячие, крайне нерегулярно получавшие жалованье, смогли собрать не положенные 250 ефимков на каждого заграничного студента, а лишь 35–50. Прождав год, полуголодные студенты начали писать письма в Петербург, указывая на полное отсутствие денег, из-за чего они «пришли в убожество», на отказ учителей обучать их в долг, на грозящую долговую тюрьму и неминуемую смерть от голода. Что подтверждал и бургомистр Кенигсберга Негелин, сообщавший в Петербург, что уже все русские студенты посажены в тюрьму за долги.

О сложившейся ситуации доложили Петру. Осознав порочность выбранной системы финансирования, царь приказал выдать средства из казны. Осенью деньги поступили к бургомистру Негелину. Тот погасил долги российских подданных и оплатил все их будущие расходы. На руки деньги он предусмотрительно никому не выдал, «дабы тем молодым людям всякий случай непорядочного жития пресечен был». В декабре 1718 г. бургомистр заключил договор с профессором П. Стеофасом об обучении русских студентов. Учеба проходила более чем по десяти предметам: немецкий, латинский и французский языки, история, география и прочие «сциенции». Учеба как будто бы наладилась, но быстро освоившиеся на чужбине студенты начали заваливать Петербург письмами с жалобами уже на методику обучения. Им не нравилось, что учеба проходит сразу по многим предметам, что они разделены на два класса по 15 человек в каждом при всего одном учителе. Недовольны они были и условиями проживания: жили по 3–4 человека в комнате, из-за чего лишены были возможности упражняться в иностранных языках с иноземцами. Некоторые вынуждены были нанимать частных учителей, оставаясь без книг и платья.

          Профессор Стеофас, со своей стороны, докладывал в Сенат, что русские кое-чему научились, а «мне противности чинить обещались» из-за строгости обучения. Главными пороками российских студентов, по мнению кенигсбергского профессора, были лень и нерегулярность посещения занятий: за время пребывания в Кенигсберге они не пропустили ни одного праздника – ни немецкого, ни русского. Упреки Стеофаса были справедливы. Так, двое студентов, Матвей Махов и Федор Копылов, «тамо непотребно житие препровождали и ничему не научились и государево жалованье получали втуне». По решению Сената их вернули в Петербург и послали служить матросами.

В июне 1720 г. срок договора на обучение истек. Занятия прекратились, и власти Кенигсберга начали выпроваживать русских студентов из города. Те сопротивлялись, заявляя, что желают продолжить учебу. Бургомистр Негелин объявил о прекращении кредита русским подданным. Сенат решил вернуть студентов для обстоятельного экзамена.

Перед отправкой на родину один из студентов, Илья Протопопов, скрылся. По сообщению бургомистра – «с непотребными людьми, с которыми он всегда здесь обходилси». Только через год беглец объявился на родине. Вразумительно объяснить свое отсутствие он не сумел.

Наконец, один студент, Никита Орлов, умер во время учебы.

В итоге 29 выпускников школы профессора Стеофаса вернулись в Петербург и, за исключением одного, сдали экзамен. Четверо были распределены в Коллегию иностранных дел. В российские посольства в Англии, Пруссии, Нидерландах, Дании и Польше – 8. В Морскую коллегию – 16. Это была первая группа молодых людей не знатного, «простонародного», происхождения, получившая заграничное образование [28].

Выход России к Балтийскому морю и стремление Петра I развивать внешнюю торговлю русских купцов в интересах государства требовали организации заграничного обучения коммерции.

Первый опыт оказался очень удачным. В 1716 г. царь отправил «вояжером» в Италию, Францию и Голландию Я.М. Евреинова – для изучения иностранных языков и коммерции. Три десятка лет спустя тот стал президентом Коммерц-коллегии, автором проекта и руководителем первого банка в России.

В 1723 г. Петр распорядился постоянно содержать за границей 15 сыновей торговых людей и по завершении их обучения посылать новых. Вернувшиеся должны были обучать молодых купцов из разных городов, «дабы везде сие велось». Одновременно было предписано направить в Ригу и Ревель 20 посадских людей для определения в купеческие конторы. В 1725 г. Сенат, признав необходимым предварительное освоение учениками немецкого языка и арифметики, предложил первостатейным купцам также посылать для этого своих детей в Ревель и Ригу. Однако наладить постоянную систему коммерческого образования ни в России, ни за ее пределами так и не удалось: не хватило ни денег, ни державной воли почившего императора. Лишь нескольким купеческим сыновьям удалось получить за границей коммерческое образование: их отцы, принадлежавшие к торговой верхушке Архангельска, Москвы и Петербурга, имели заграничные торги и сами заплатили за обучение наследников [29].

         «Преобразительная» деятельность Петра I вызвала потребность и в европейски образованных архитекторах и живописцах. Прежде всего – для строительства Санкт-Петербурга. В 1716 г., когда царь лично инспектировал в Голландии группы будущих волонтеров по обучению морскому делу, четверо из них были посланы во Францию для изучения архитектурного искусства [30]. Среди них оказался П.М. Еропкин. Проучившись за границей до 1724 г., он руководил потом строительными работами в Петербурге, завершив планировку северной столицы, начатую выдающимся итальянским архитектором Д. Трезини. В 1724 г. по указу Петра обучался строительному делу в Голландии Иван Мичурин, ученик Б. Растрелли.

Несколько лет училась живописи во Флоренции группа русских пенсионеров во главе с очень известными в будущем художниками Иваном и Романом Никитиными [31].    

Наконец, главы некоторых самых знатных семей сами, на свои средства стали отправлять сыновей в Европу для получения образования. Так, по настоянию отца и на его деньги в 1708–1712 гг. в Копенгагенской академии и Берлинском высшем коллегиуме обучались братья М.П. и А.П. Бестужевы-Рюмины. Но такие случаи долго еще будут экзотичны для консервативного русского дворянства: отправка сыновей на обучение за границу воспринималась как трудновыполнимая и нежелательная государственная повинность. Другое дело – иностранцы, находившиеся на русской службе: для них выгоды получения европейского образования были очевидны. Так, будущий генерал-фельдмаршал Х.А. Миних в 1724 г. послал своего сына в Швейцарию для обучения философии, праву, математике и иностранным языкам [32].

В целом, несмотря на широкий спектр учебных специальностей, которыми овладевали русские студенты, обучение за границей было плохо организовано. В нем преобладали стихийность и бессистемность. Дело страдало от хронической нехватки денег. Именно по этим причинам русские юноши далеко не всегда добросовестно учились, чаще «гуляли», а некоторые и вовсе сбегали.

Другим недостатком тогдашнего европейского образования наших соотечественников являлся его узко-прикладной характер. Петр I и Сенат главной его целью считали получение практических навыков – заткнуть своими специалистами, обученными в Европе, бреши в стремительно растущем механизме рождающейся Российской империи. Получение же теоретических знаний пользой для государства не считалось. Наоборот – представлялось пустой, и даже преступной, тратой казенных средств. Так, «присматривающий» за кенигсбергской группой будущих российских чиновников Василий Яковлев предлагал наиболее строго наказывать не тех, кто вел беспутный образ жизни, а тех, кто «для вящей своей вольности» пытался слушать лекции в местном университете [33]. Темная, дремотная Россия пока еще побеждала в умах даже высшей касты российского чиновничества – дипломатов, уже давно пребывавших за границей и, казалось бы, получивших доказательства пользы университетского образования. Так, вызывая П.В. Постникова из Италии, петровский дипломат Прокопий Возницин, угрожая царским Петра, писал об увлечении новоиспеченного доктора наукой: «Поехал ты для безделья, как в твоем письме написано, живых собак мертвить, а мертвых живить – а сие дело не гораздо нам нужно» [34].

      Русские студенты чаще всего перенимали «внешность» западноевропейской культуры и цивилизации, а внутренняя ее суть отбрасывалась. И возвратившиеся из-за границы, они обычно жили по-старому.

Все же пребывание в Европе студентов из России, их учеба, поездки, налаживание связей с университетскими и научным кругами в первой четверти XVIII в. положило началу российскому «академического зарубежье». Те, кому судьба дала возможность оказаться в его среде, волей или неволей ежедневно сравнивали порядки развитых европейских стран с российскими, культуру, уровень жизни, быт и нравы населения. И сравнение это делало свое дело. Так, прошедший узко-прикладную мореходную подготовку в Англии и Голландии в 1697–1700 гг. Ф.С. Салтыков, используя свой европейский опыт, подал в 1713 г. и 1714 г. две записки Петру I с проектами разносторонних реформ, включавшими развитие в России в кратчайшие сроки образования (в том числе и женского), книгопечатания, библиотек, строительства мануфактур и расширения торговли, поиска северного морского пути в Китай и Индию, освоения Средней Азии и Сибири [35]. Таким образом, главным, пожалуй, достижением петровского «прорыва» в европейское образование, возникновения российского «академического зарубежья» явилось расширение кругозора русских, которым западноевропейская система университетского образования, в целом культура и наука, помогли осознать громадные возможности своего необъятного отечества.

Примечания    


 [1] См.: Иванов А.Е. Российское академическое зарубежье XVIII – начала XX века (К постановке научно-исторической проблемы) // Источники по истории адаптации российских эмигрантов в XIX – XX вв. М., 1997. С. 16.

 [2] Радовский М.И. Из истории англо-русских научных связей. М.; Л., 1961. С. 21; Таймасова Л.Ю. «Дело Бомелиуса» // Новый исторический вестник. 2009. № 1 (19). С. 138–140.

 [3] Сказания князя Курбского. СПб., 1842. С. 107.

 [4] Арсеньев А.В. История посылки первых русских студентов за границу при Борисе Годунове. СПб., 1887. С. 7–8.

 [5] Там же. С. 8.

 [6] Там же. С. 9.

 [7] Радовский М.И. Указ. соч. С. 30.

 [8] Арсеньев А.В. Указ. соч. С. 19.

 [9] Радовский М.И. Указ. соч. С. 31.

 [10] Арсеньев А.В. Указ. соч. С. 9.

 [11] Там же. С. 20.

 [12] Там же.

 [13] Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 3. М.; Л., 1952. С. 19.

 [14] Панибратцев А.В. Просвещение разума: Становление академической науки в России. СПб., 2002. С. 40.

 [15] Травников С.Н. Путевые заметки петровского времени (проблемы историзма). М, 1987. С. 24–25.

 [16] Панибратцев А.В. Указ. соч. С. 40.

 [17] Травников С.Н. Указ. соч. С. 24–25.

 [18] Павленко Н.И. Петр I. М., 2000. С. 123.

 [19] Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М., 1984. С. 115.

 [20] Там же. С. 128.

 [21] Павленко Н.И. Петр I. С. 54.

 [22] Панибратцев А.В. Указ. соч. С. 40.

 [23] Павленко Н.И. Петр I. С. 264.

 [24] Из «Записок И.И. Неплюева» // Сивков К.В. Путешествия русских людей за границу в XVIII веке. СПб., 1914. С. 61–65.

 [25] Из «Письма князя М.Голицына из-за границы в 1711 г.» // Сивков К.В. Путешествия русских людей за границу в XVIII веке. С. 60–61.

 [26] Из «Записок И.И.Неплюева». С. 61.

 [27] Там же. С. 62.

 [28] См.: Костяшов Ю.В., Кретинин Г.В. Российские студенты времен Петра I в Кенигсберге // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 174–176.

 [29] Отечественная история: История России с древнейших времен до 1917 года. Т. 2. М., 1996. С. 646.

 [30] Из «Записок И.И. Неплюева». С. 61.

 [31] Там же. С. 63.

 [32] Отечественная история... Т. 3. М., 2001. С. 603.

 [33] Костяшов Ю.В., Кретинин Г.В. Указ. соч. С. 175.

 [34] Панибратцев А.В. Указ. соч. С. 43.

 [35] См.: Пропозиции Федора Салтыкова. СПб., б.г.

 

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru