Новый исторический вестник

2009
№2(20)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
[an error occurred while processing this directive]
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Д.Д. Николаев

Крейд В.П. Георгий Иванов. М.: Молодая гвардия, 2007. — 430 с. (Жизнь замечательных людей)      

Созданная Вадимом Крейдом в серии ЖЗЛ биография Георгия Иванова — не просто популярное жизнеописание. Это итог многолетней деятельности исследователя, по крупицам восстановившего творческий путь одного из самых интересных русских писателей прошлого столетия и шаг за шагом — от статьи к статье, от публикации к публикации — утверждавшего справедливость слов Юрия Терапиано, назвавшего Георгия Иванова «первым поэтом эмиграции».

«Без знания жизненного пути многие стихи теряют часть своего содержания. На биографию можно взглянуть как на комментарий к стихам, тогда понятнее становится творческое развитие» (с. 161), — эти слова Вадима Крейда звучат в связи с анализом сборника «Сады», но их можно в полной мере отнести к книге в целом. Она очень своеобразна по жанру: здесь есть и биографические материалы, и полемика с недругами Георгия Иванова и его критиками, и анализ поэтики, и текстологические наблюдения. Если бы Вадим Крейд мог продемонстрировать «блистательный путь» Георгия Иванова в жизни и литературе — он бы, наверное, сделал это — ведь он очевидно любит своего героя. Блистательного пути не получается, но нет и «извилистой дороги»: исследователю удается воссоздать жизнь, почти безупречную по своей внутренней логике.

Еще не так давно книга о Георгии Иванове в серии «Жизнь замечательных людей» просто не могла появиться. И дело тут не только в эмигрантском статусе писателя и раздававшихся в его адрес обвинениях в коллаборационизме — хотя и этого в советское время было более чем достаточно. В истории литературы начала XX в. Георгий Иванов являлся, да и до сих пор остается, лишь одним из приближенных к великим, не имея ни малейшего шанса стать с ними в один ряд. В истории литературы эмиграции — прежде всего автором «Петербургских зим», вызвавших у большинства «великолепных очевидцев» раздражение и целый поток обвинений в необъективности и откровенных домыслах.

Нельзя сказать, что творчество Георгия Иванова не привлекало внимания исследователей. Его книги — и в первую очередь «Вереск», «Сады» и «Розы» — просто не могли остаться незамеченными. В оценке их, правда, звучала двойственность, заданная еще рецензией молодого тогда В.М. Жирмунского: «Нельзя не любить стихов Георгия Иванова за большое совершенство в выполнении скромной задачи, добровольно ограниченной его поэтической волей. Нельзя не пожалеть о том, что ему не дано стремиться к художественному воплощению жизненных ценностей большей напряженности и глубины и более широкого захвата». Имя писателя было тесно связано с журналами  «Аполлон», «Лукоморье» и «Числа» — все они оставили заметный след в русской литературе, хотя и воспринимались по-разному. Привлекала и продолжает привлекать и читателей, и исследователей «Парижская нота», которая, по мнению Вадима Крейда, «утвердилась благодаря многочисленным статьям Георгия Адамовича, но поэтическая музыка заимствована из «Роз» (с. 264). Но все это существовало как бы отдельно, само по себе. За отдельными книгами и произведениями не виделся «масштаб личности» (пусть простят меня за этот штамп). Одна из причин — то, что Георгий Иванов, по сути дела, оказался «меж двух поколений»: для «старших» он оставался по-прежнему одним из двух «Жоржиков», а для младших долгие годы не мог стать подлинным авторитетом, ибо они либо отвергали авторитеты вообще, либо ориентировались на более признанных и знаменитых.

Вадим Крейд сделал то, что до сих пор не удавалось никому из исследователей творчества Георгия Иванова: создал целостное жизнеописание, показал человека, сумевшего практически в любой ситуации хранить верность себе — и это в эпоху революций и мировых войн. Ощущение целостности тем более удивительно, что книга на первый взгляд как бы складывается из отдельных фрагментов: в ней 35 глав, и основой многих из них послужили прежние работы Вадима Крейда. Но даже повторы, которых здесь немало, выглядят оправданно: напоминая об уже сказанном, автор связывает воедино разные этапы биографии.

Его стремлением воздать должное герою объясняется, по-видимому, и то, что Георгий Иванов постоянно ставится в один ряд со своими «старшими современниками». Это, безусловно, оправдано — и историко-литературно, и «по гамбургскому счету». Но сравнение с ровесниками, пусть и не столько яркое,  возможно, помогло бы лучше понять специфику поэтики некоторых произведений.

Георгий Иванов родился в 1894 г. Среди его сверстников или тех, кто на один-два года старше или младше, —  Н. Бахтин, Н. Еленев, В. Злобин, Н. Оцуп, М. Слоним, Ю. Фельзен, Ю. Росимов, В. Шкловский, Г. Алексеев, Г. Адамович, И. Лукаш, К. Мочульский, Ю. Терапиано, М. Цветаева, В. Вейдле, И. Одоевцева, В. Федоров, А. Дроздов, Р. Гуль, Н. Рощин, А. Ачиар, А. Ладинский, С. Рафальский, О. Савич. Всего на три года младше А. Ветлугин, А. Гингер, Г. Оцуп. Почему-то их упорно не рассматривали и не рассматривают как представителей одного поколения, хотя оно-то, если процитировать название знаменитой книги В. Варшавского, «незамеченным» не осталось. В их творчестве много общего, и Георгий Иванов в этом ряду не является исключением. «Распад атома», например, заставляет вспомнить о «Записках Мерзавца» А. Ветлугина, а «Петербугские зимы» связаны с публикациями начала 1920-х гг. В. Шкловского, Ф. Иванова, того же А. Ветлугина...

«Петербургские зимы» Вадим Крейд справедливо называет известнейшей из книг Георгия Иванова — не случайно полумемуарная, полубеллетристическая проза писателя даже композиционно оказывается в центре жизнеописания.  «Чем исчерпанее у человека запас будущего, тем чаще он окунается в свое прошлое. Георгий Иванов — не исключение. Он писал воспоминания, как и другие русские писатели-парижане, спутники его жизни — Одоевцева, Ходасевич, Маковский, Бунин, Зайцев, Вейдле, Бахрах, Гиппиус, Терапиано, Дон Аминадо, Померанцев, Яновский, Берберова. Каждый из них пришел к работе над воспоминаниями далеко не в молодом возрасте, чаще всего в конце странствия земного. В этом отношении «Петербургские зимы» — редкое исключение. Ведь воспоминания Г. Иванова выпустили в свет, когда автору шел от рождения тридцать четвертый год», — отмечает Вадим Крейд (с. 220). Стремясь подчеркнуть уникальность подхода Георгия Иванова, он перечисляет тех русских писателей-эмигрантов, кто обратился к мемуаристике уже в зрелом возрасте. Но можно составить и другой список: Алексеев, Ветлугин, Гуль, Дроздов, Коноплин, Шкловский... Отдельное издание «Петербургских зим» Георгия Иванова появилось в 1928 г., а в периодике публикации начались в середине 1924 г. А, скажем, «Живые встречи» Глеба Алексеева — это если мы говорим о классических «литературных воспоминаниях» — вышли отдельным изданием в Берлине в 1923 г., когда автору только исполнилось тридцать, а в берлинской периодике очерки начали печататься в августе 1921 г. В том же 1923 г. в Берлине опубликованы «Сентиментальное путешествие» и «ZOO. Письма не о любви, или Третья Элоиза». В. Шкловскому было тридцать лет. «Не нужно искать в моих воспоминаниях связной картины событий, это отрывки, взятые под заведомо неверным углом», — писал В. Шкловский в предисловии «Сентиментальному путешествию». Кажется, что именно отсюда лежит прямая к дорога к прекрасной формуле, найденной Георгием Ивановым в «Петербугских зимах»: «Есть воспоминания, как сны. Есть сны, как воспоминания. И когда думаешь о бывшем «так недавно и так давно», никогда не знаешь, где воспоминания, где сны».

Впрочем, даже если не со всем в позиции Вадима Крейда можно полностью согласиться — в биографии Георгия Иванова много спорных моментов, — предложенная им интерпретация видится оправданной. В серии ЖЗЛ не место литературоведческим спорам: это своего рода пьедестал, на который надо возвести героя. И данное критиком «Последних новостей» определение «Петербургских зим» Георгия Иванова — «Ярко, интересно, талантливо!» — хочется перенести и на книгу Вадима Крейда.

Единственное, что вызывает недоумение — странная немотивированность редакционных примечаний: к примеру, при естественном изобилии в книге имен и фамилий, многие из которых известны, как справедливо пишет сам Вадим Крейд, только «эрудитам-литературоведам», пояснительных сносок удостоились лишь трое — О. Шпенлер, Г. Зиновьев и А. Керенский. Согласитесь, довольно трудно представить себе человека, знающего, кто такая Ксения Эрдели, но в первый раз услышавшего про Керенского... 

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru