Новый исторический вестник

2009
№2(20)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
[an error occurred while processing this directive]
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

В.И. Журавлева

Foglesong D.S. The American Mission and the “Evil Empire”: The Crusade for a “Free Russia” since 1881. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. — 352 p.        

ЧТО МЕШАЕТ ПОНИМАНИЮ РОССИИ В США: РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ КНИГИ АМЕРИКАНСКОГО ИСТОРИКА

В годичной давности статье, написанной для британского журнала “Prospect-magazine” (2008. Issue 145. April), Стивен Коткин, профессор Принстонского университета и директор программы по российским и евразийским исследованиям, попытался разобраться в причинах стойкого ощущения, возникшего в США в начале XXI в., по поводу того, что Америка «вновь потеряла Россию». Именно это чувство неудовлетворенности результатами очередного этапа ее либерализации  вкупе с уверенностью в особой сопричастности данному процессу, продолжают поддерживать мессианские настроения в США и препятствовать трезвой оценке событий, происходящих в России.

Стремление США к переустройству России — явление, возникшее во взаимоотношениях двух стран задолго до начала Холодной войны. Еще в конце XIX в. Россия стала источником несбыточных ожиданий и объектом  покровительственного мессианского снисхождения американцев, организовавших первое движение за «дело русской свободы».

Анализу данного феномена в долгосрочной исторической перспективе посвящена последняя книга известного американского историка, профессора университета Ратгерс (штат Нью-Джерси) Дэвида Фоглесонга «Американская миссия и “Империя Зла”: Крестовый поход за создание «Свободной России», начиная с 1881 года», опубликованная в 2007 г. В ней рассказывается о том, как вот уже более века американцы предпринимают попытки экспорта собственных символов политической и религиозной веры, технологических новаций  и экономических теорий, достижений массовой культуры, а, в отдельном случае, и вооруженного вторжения, участвуя  в своеобразном «крестовом походе» за обновление Российской империи, Советского Союза и постсоветской России. Основной объект исследования — мессианская идея, связанная с видением перспектив модернизации России в США, вписанная в контекст глобальной миссии Америки по реформированию мира и ставшая проекцией внутренней «повестки дня» американского общества. Таким образом, эта история не только о том, что американцы думали о России, но и рассказ об их саморепрезентациях, о том, как демонизация образа России превращалась в способ ревитализации американского национализма. 

Избранный подход предполагал широкое привлечение вербальных и графических материалов американской прессы, введение в научный оборот целого комплекса источников личного происхождения, иллюстрирующих настроения участников различных индивидуальных и коллективных миссий по возрождению и обновлению России, или, что не менее важно, авторскую интерпретацию уже использованных другими исследователями источников. В итоге текст монографии оказался населен множеством персонажей, начиная с президентов, госсекретарей, послов, авторитетных экспертов по «русскому вопросу» и заканчивая журналистами и публицистами, миссионерами и бизнесменами, рабочими и инженерами, активистами общественных движений и русскими иммигрантами, принимавшими участие в формировании представлений об особой ответственности американцев за проведение реформ в России и рассматривавших взаимоотношения между странами в рамках дихотомий «Свет—Тьма», «Цивилизация—Варварство», «Современность—Средневековье», «Демократия—Авторитаризм», «Свобода—Рабство», «Запад—Азия/Восток».

Логичное и единое по композиционному построению исследование акцентирует внимание на тех своеобразных «циклах надежд и разочарований», которые американцы более века переживали в связи с видением перспектив демократизации России. Под влиянием идей универсального либерализма, а также ложных иллюзий по поводу стремления русского народа следовать американской модели развития и его надежд на помощь из-за океана они включались в своеобразные «крестовые походы» по обновлению России, чтобы затем разочароваться в результатах очередного этапа ее модернизации и легко перейти от эйфории универсализма к прогорклой русофобии и пессимизму.  Причем процесс «демонизации» образа России и всплеск «крестоносных» настроений, по справедливому замечанию Фоглесонга, совпадал с социально-культурными кризисами, переживаемыми американским обществом, и способствовал поддержанию веры американцев в особые преимущества США. Так случилось во второй половине 1970-х гг., когда на фоне кризиса идентичности, ставшего результатом «Вьетнамского синдрома», экономической стагнации, падения авторитета института президентской власти, вызовов со стороны молодежной культуры и женского движения, консерваторы «демонизировали» образ СССР, в то время как либеральные активисты соревновались в отстаивании прав человека в СССР и странах Восточной Европы (с. 150—156, 167, 170—171).

Автор впервые в историографии предпринял попытку определить значение религиозного фактора в конструировании образа России в США. Он неизменно обращается к характеристике религиозных воззрений американцев, демонстрируя, как христианское воспитание и религиозные убеждения миссионеров, борцов за права человека, влиятельных дипломатов и политических лидеров способствовали поддержанию мессианских настроений в американском обществе и укреплению веры в необходимость оказать реальную помощь в решении российских проблем. При этом манихейская концепция, предполагавшая разделение мира на Царства Тьмы и Света, оказывала непосредственное влияние на формирование представлений о России как об «Империи Зла», о демоническом «Другом», противополагавшемся американскому «Я», и о русских, взирающих на Америку как на «источник Света». Прекрасным подтверждением идей Фоглесонга могут служить американские политические карикатуры: на протяжении всего прошлого столетия художники неизменно использовали игру на образах Тьмы и Света в качестве одной из основных коммуникативных стратегий для кодирования общественного мнения.

Актуализация религиозного фактора позволила исследователю усложнить объяснительную схему тех изменений, которые происходили в восприятии американцами событий по другую сторону Атлантики. Он расширяет и уточняет характеристику деятельности участников первого «крестового похода» рубежа XIX—XX вв. (с. 15—16, 23—25); обращает внимание на роль американских миссионеров в распространении ложных иллюзий в период революции 1917 г., на их вклад в конструирование образа большевиков как враждебных «Чужих» для России и русских, а также в закреплении представлений о необходимости американской интервенции во имя спасения демократии в России (с. 35—38, 52, 55); вслед за Б. Патенаудом подчеркивает религиозно-мессианские устремления представителей «Американской администрации помощи» во время голода в Поволжье (с. 65);   прослеживает взаимосвязь между гонениями на протестантов вследствие успешной реализации мессианского проекта по обращению русских верующих и священников в протестантизм в 1920-е гг. и «демонизацией» образа Советской России (с. 71).

В противовес существующей историографической традиции исследователь обращает особое внимание на роль религиозного фактора при изучении особенностей восприятия СССР в США в период Второй мировой войны. Фоглесонг показывает, как ложные надежды американских религиозных и общественных деятелей на духовную ревитализацию советского общества привели к нарастанию враждебности в первые годы Холодной войны (С. 83). Отдавая должное реализму Джорджа Фроста Кеннана, автор, тем не менее, подчеркивает, что он усматривал в религиозной реформации способ либерализации сталинского режима (с. 92, 115). И, наконец, ставка на духовное возрождение России, по мнению Фоглесонга, способствовала отказу Рональда Рейгана от тезиса об «Империи Зла» и внесла существенные коррективы в его рассуждения об особой миссии Америки (с. 190, 193).

Что  же, по мнению автора, смягчало образ России? Это были надежды на освоение огромного русского рынка, отодвигавшие на задний план политические противоречия и идеологические амбиции, или вера либеральных протестантов в то, что коммунисты являются проводниками «Социального Евангелия». Но, прежде всего, корректировке представлений способствовала деятельность русофилов в США с их конструированием образа России как «Иного», особым отношением к русской духовности и национальному характеру, упованиями на очень медленный и поэтапный процесс модернизации.

Противостояние русофилов и «крестоносцев» — одна из основных интриг книги Фоглесонга. Для русофилов образ правителя и народа существовал как целое, они говорили об особом пути развития русского общества, не предаваясь мечтам о создании «Соединенных Штатов России». Для «крестоносцев» же имело принципиальное значение разведение этих двух образов и романтизация последнего, помогавшая преодолению сомнений в национальном характере и укреплявшая уверенность в необходимости «крестового похода» за создание свободной России. Для тех, кто в противовес русофилам позиционировал образ русских, ожидавших помощи в деле либерализации из-за океана, было важно вписать развитие русской нации в универсальный процесс модернизации и обнаружить истоки демократии в историческом прошлом России (будь то общинаили новгородское Вече), подчеркнуть нерусскость династии Романовых (точка зрения Вудро Вильсона), развести образ космополитичного русского народа, способного к самоуправлению, и ксенофобствующего Кремля, препятствующего вестернизации страны (тенденция времен Холодной войны) (с. 112). И хотя такая схема несколько упрощает картину восприятия, сводя все многообразие оценок к двум основным подходам («крестоносцы» vs. русофилы или либералы/универсалисты/оптимисты vs. консерваторы/русофобы/пессимисты), она, тем не менее, представляется правомерной и полезной для анализа.

Предложенная антитеза позволяет вникнуть в суть долгосрочных американских мифов о России, мешавших трезвой оценке происходивших в ней событий и перспектив ее модернизации. Нельзя не согласиться с автором, что объяснение данного явления кроется в стремлении американцев выстраивать свое видение, опираясь на воображаемую реальность и зачастую выдавая желаемое за действительность. Это, на наш взгляд, происходило в силу той роли, которую с конца XIX в. русский «Другой» играл в рассуждениях либералов, радикалов и консерваторов, русофилов и русофобов об особенностях американской модели развития вследствие того влияния, которое американский социально-культурный контекст оказывал на формирование их взглядов. Причем в позиционировании царской России, России советской и постсоветской сохранялась удивительная преемственность. Поэтому Фоглесонг совершенно прав в своем стремлении объяснять отношение американцев к революционной России 1917 г., к СССР в межвоенный период, в годы Великого Альянса и Холодной войны, а также к России современной, не только опираясь на реалии времени, но и исходя из устоявшихся трендов в американских репрезентациях России и русских.

Его центральный тезис о том, что с конца XIX в. Россия играла роль своеобразного «темного двойника» («dark twin») США, отвлекая внимание американцев от проблем в собственном доме, представляется не только убедительным, но и значимым для понимания образа России в начале XXI в. Однако, по нашему мнению, метафора «стеклянного дома» была и остается неизменной составляющей американского дискурса о России в целом и «крестоносного» в частности. Можно сослаться, например, на членов созданного Общества американских друзей русской свободы, испытывавших сомнения в праве критиковать зло в Российской империи в то время, когда русские могли бы создать собственную организацию в защиту прав афроамериканцев, индейцев и китайских иммигрантов, или на свидетельство социального реформатора Л. Уолда об осознании миссии по гармонизации как американского, так и российского обществ. На этом важном моменте стоило акцентировать внимание. В тоже время, и здесь с автором не поспоришь, проведение параллелей между Россией и США позволяло американцам укрепиться в своей вере в то, что какими бы «болезнями роста» не страдало американское общество, методы его лечения были предсказуемыми, ненасильственными, лишь возвращающими социум в состояние баланса, на время им утерянному.  

Текст книги пронизан сквозными идеями, хотя некоторые из них не всегда прописаны одинаково тщательно применительно к разным периодам. Так, роль русских иммигрантов как носителей негативного образа покинутой ими страны представлена в более развернутом виде после революции 1917 г. Однако массовая иммиграция рубежа XIX—XX вв., состоявшая преимущественно из обездоленных представителей национальных и религиозных меньшинств, внесла важный вклад в «демонизацию» образа Российской империи и поддержание мессианских настроений в американском обществе. Фоглесонг проводит параллель между русскими революционерами и советскими диссидентами, подчеркивая, что и те, и другие рассматривали критику со стороны Запада как катализатор проведения реформ. Но русские радикалы и либералы в дореволюционный период, подобно советским диссидентам  в годы Холодной войны, подбросили немало дров в костер американского универсального либерализма. Автор обращает внимание на то влияние, которое оказывали устоявшиеся стереотипы восприятия и своеобразные циклы «надежд и разочарований» на научные исследования в США 1990-х гг. Однако это явление было характерно и для предшествующих периодов.   

Интересные аналогии возникают и при сравнении большевизма с религией (с. 61). Этот аспект восприятия появился в дореволюционный период, кстати сказать, не без влияния французского интеллектуала А. Леруа-Бальо, авторитет которого в «русском вопросе» был одинаково признан по обе стороны Атлантики. Он объяснял распространение революционных идей в России потерей религиозных чувств в основной массе населения и сменой христианской веры верой в революционную утопию, в результате чего нигилизм стал «Новым Евангелием» русского народа. Плодотворной представляется идея Фоглесонга о значении браков между радикально настроенными женщинами-еврейками и мужчинами-протестантами англосаксонского происхождения. Но не менее интересно проследить влияние браков между русскими и американцами, принимавшими активное участие в формировании дискурса о России в США, будь то Гордон Вассон, о котором упоминает автор (с. 121), или Эдмунд Нобль, женатый на Лидии Львовне Пименовой.

Уверена, исследователи, специализирующиеся на имагологии российско-американских отношений, могут высказать различные замечания и соображения по тому или иному периоду, представленному в монографии, так как этот высокопрофессиональный, проницательный, не лишенный научной провокации текст наводит на серьезные размышления и стимулирует переосмысление процесса конструирования образа России в США в длительной исторической перспективе. И именно в этом состоит его главное достоинство.

Хотелось бы обратить внимание лишь на один момент. По прочтении книги создается впечатление, что российская/советская/постсоветская действительность оказывала весьма опосредованное влияние на восприятие России американцами. Однако, как известно, миф не может существовать и воспроизводиться без подпитки реальными событиями. Другое дело, что реальность гораздо более многообразна и калейдоскопична, чем те ее негативные или позитивные составляющие, которые гиперболизируются и используются для стереотипизации образа.

В начале XXI в. русский «Другой» уже не играет столь значимой роли в формировании американской идентичности, как прежде, а идея «крестового похода» не имеет столь широкого резонанса в американском обществе. И, тем не менее, американские политики и политологи, журналисты и политические обозреватели не отказались от попыток подтвердить право на особую роль США в мире посредством риторики о демократизации России. По-прежнему сохраняют свое значение рассуждения о том, что источником российской внешней политики являются не национальные интересы страны, а характер ее политической системы. А это, по верному замечанию Коткина, типичный пример проекции вовне одного из основополагающих представлений Америки о самой себе, то есть о том, что США действуют на мировой арене исходя не из своих национальных интересов, а из демократической природы своего политического строя. Более того, продолжает бытовать образ России-ученика, который должен в процессе обучения становиться более похожим на США. Однако идея ученичества, получившая широкое распространение в Америке на волне упоения триумфализмом после окончания Холодной войны и распада СССР,  предполагает неравенство, вступая в неизбежный конфликт с представлениями о России как о великой державе, с которой необходимо считаться и формировать общую международную «повестку дня». Пессимисты в США утверждают, что Россия оказалась плохим учеником в одной конкретной, но ключевой области — демократии, индивидуальных прав и свобод. Эта критика имеет под собой реальные основания, подпитывая американские мифы о России и способствуя их регенерации. Причем нельзя забывать о важной роли американского «Другого» в игре смыслов и значений, определяющих процесс конструирования национальной идентичности в постсоветской России. Но, как и в прошлом, российская действительность представляет собой многообразие негативных и позитивных тенденций, находящихся в сложном и неоднозначном взаимодействии. А потому намерение осмыслить ее посредством устоявшихся стереотипов восприятия, жестких переходных парадигм и мессианского морализаторства провоцирует обратную реакцию, вызывая обвинения в адрес самих США в лицемерии и политике двойных стандартов на фоне войны в Ираке, расширения НАТО, действий в бывших советских республиках, позиции в период войны на Кавказе в августе 2008 г.  

Журнал «Time» назвал президента В.В. Путина человеком 2007 г., мотивируя свой выбор тем, что «Путин, благодаря железной воле и ценой принципов, которые особенно дороги свободным нациям, вернул России статус мировой державы». Данное событие и появившиеся  в американской прессе комментарии подтверждают основные выводы монографии Фоглесонга. Будь то рассуждения Р. Стенгела о Советском Союзе как о «темном двойнике» США; или предложенная С. Монтефиоре характеристика В.В. Путина как человека, в стиле руководства которого можно обнаружить наследие русских царей и советских генеральных секретарей, но прежде всего Cталина, приправленное националистическим популизмом; или заявление Н. Торнберга о том, что внешняя политика В.В. Путина, воспринимаемая Западом как угроза, а также его курс на подавление демократии внутри страны осуществляются при полной поддержке русского народа.

В настоящее время в США, как и прежде, звучат голоса авторитетных реалистов, подобно Генри Киссинджеру заявляющих: «Америка не должна усложнять свою внешнюю политику по отношению к России стремлением к предписанию схемы ее исторического развития. Важно правильно расставлять наши приоритеты. Изменение внутренней ситуации в России не может происходить в соответствии с американскими планами, в особенности в краткосрочной перспективе. Россия — огромная страна, граничащая с Китаем, Исламским миром и Европой. Сотрудничество с ней является важным фактором поддержания мира и решения глобальных проблем... И мы должны постараться понять те механизмы адаптации, которые необходимы России, находящейся в процессе перехода... Идея о том, что Америка в состоянии изменить ее политическую структуру посредством угроз — это путь к перманентному кризису» (Time. 2007. December 5, 17, 18, 20). Более того, после победы демократа Б. Обамы активизировалось обсуждение вопроса о необходимости принципиальной корректировки внешнеполитического курса США, а в американской прессе расширился поток публикаций, содержащих призыв к реалистическому международному диалогу с Россией.

В таких условиях книга исследователя-реалиста Д. Фоглесонга, нацеленная на выявление механизмов тех мисперцепций, которые  представляют угрозу не только для российско-американских отношений, но и для международной безопасности в целом, будет одинаково интересна не только академическому сообществу, но и тем, кто делает политику, по обе стороны Атлантики.

 

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru