Новый исторический вестник

2008
№18(2)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

М.В. Головкина

ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ РОССИИ УЧЕНЫХ-ФИЛОЛОГОВ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX  В.

Ученые-филологи Московского университета первой половины XIX в. представляли собой новую социальную группу, образовавшуюся из представителей разных сословий: профессия ученого объединила выходцев из среднего и небогатого дворянства, детей священников и разночинцев.

Сфера их общения представляла собой сеть кружков, причем одни и те же лица посещали разные дома, что было вызвано их стремлением к широкому общению. В этих кружках обсуждались схожие проблемы, что говорит об идейной общности этих ученых. Среди них были кружки С.П. Шевырева, В.И. Григоровича и Ф.И. Буслаева;  М.Н. Каткова; Н.И. Крылова; М.П. Погодина и Н.И. Надеждина; П.М. Леонтьева; С.Т. Аксакова; князя Д.В. Голицына. Также ученые встречались в Английском клубе. Членов этих кружков скрепляли научные и личные отношения. Среди них были ученые Московского университета Н.В. Калачов, С.М. Соловьев, К.Д. Кавелин, В.И. Григорович, И.М. Снегирев и И.И. Давыдов, О.М. Бодянский, Т.Н. Грановский, И.К. Бабст, П.Я. Петров, А.М. Кубарев, Р.Ф. Тимковский.  М.Т. Каченовский. Д.М. Перевощиков, А.Ф. Мерзляков [1].

Стремясь к неформальному общению как возможности свободно выражать свои мысли, ученые обсуждали труды друг друга [2]. Одним из главных направлений их научных интересов было развитие христианской идеи у древних славян. Из современных вопросов наиболее часто обсуждаемым были меры правительства по отношению к университетам, и мерами этими они были весьма недовольны [3]. Эти кружки посещали общественные деятели, литераторы, деятели культуры: В.А. Жуковский, Свербеев, И.В. Киреевский, Н.М. Языков, М.Н. Загоскин, А.Ф. Вельтман, Н.И. Гнедич, А.А. Дельвиг, А.Д. Галахов, П.Я. Чаадаев и другие. Всех их объединил интерес к философии, к православию и на этой основе — к славянской культуре. 

Помимо этого ученые объединялись вокруг журналов и альманахов: «Новые Аониды», «Московский вестник», «Телескоп», «Московский наблюдатель», «Москвитянин», «Русский вестник», «Чтения Общества и древностей российских», «Пропилеи». Среди их участников были П.Н. Кудрявцев, Надеждин, Погодин, Шевырев, Бодянский, Леонтьев, Соловьев, Петров и другие [4]. Одним из центральных журналов на протяжении долгого времени был «Москвитянин», главными редакторами которого были Шевырев и Погодин. Шевырев возлагал большие надежды на этот журнал в деле просвещения общества: «Мы завоюем всю Европу — и все два десять язык будут взяты в плен Москвитянином» [5]. Журнал носил религиозный и в то же время вполне светский, современный характер [6]. В 1850-е гг. журнал «Русский вестник» и газета «Московские ведомости» под руководством Каткова стали приобретать все большую популярность тем, что на их станицах обсуждались проблемы реформ и общественного развития [7]. Все же ученые считали свою работу в периодических изданиях просветительской и старались отстраняться от «журнальной суеты».

Результаты своих исследований о механизмах мышления и познания, а также текстового и устного общения современных им людей И.И. Давыдов и А.Ф. Мерзляков представили соответственно в трудах «Начальные основания логики» (М., 1821) и «Краткая риторика» (4-е изд. — М., 1828). Вопросы основ знания П.В. Победоносцев исследовал в своей работе «Направление ума и сердца к истине и добродетели» (В 2 ч. М., 1830). В своих главных трудах по историей философии и искусства, опубликованных в 1829—1837 гг., Н.И. Надеждин рассматривал проблему происхождения человеческого знания: «О высоком», «О происхождении, природе и судьбах поэзии, называемой романтической», «Необходимость, значение и сила эстетического образования», «Всеобщее начертание теории изящных искусств Бахмана», «Вкус» (1837), «Об исторической истине и достоверности» [8]. С.П. Шевырев рассматривал вопросы истории литературы как отдельных лиц, так и целых народов в своих трудах «История поэзии» (В 2 т. М.; СПб., 1835—1892), «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов» (2-е изд. СПб., 1887), «История русской словесности» (В 4 ч. М., 1858—1860). Ф.И. Буслаев в большом сборнике «Исторические очерки русской народной словесности», вышедшем в начале 1860-х гг., и О. Бодянский в докторской диссертации «О времени происхождения славянских письмен» рассматривали вопросы истории языка и литературы [9]. В целом научные интересы ученых-филологов Московского университета были сосредоточены на человеке, его мышлении, свободе его воли и его взаимоотношениях с Богом, соотношении веры и разума, взаимодействии власти и народа.  

Все они сходились в одном: главная задача XIX в. — спасение православной веры. Надеждин считал: «Оживление веры есть первое необходимое условие нашего совершенствования» [10]. Буслаев относил XIX  в. к эпохе «Возрождения... древностей христианских» [11]. Авторитет православных авторов был для этих ученых велик. «Отцы Церкви — сии великие и богопросвещенные мудрецы — проникали мыслию к небесным тайнам и частию проразумевали: но им Бог открывал сии тайны во спасение чад церкви и в пристыжение врагов ее» [12], — писал Надеждин.

Они критиковали тенденцию современной эпохи, когда христианские авторы стали заменяться западноевропейскими просветителями Нового времени. Этот процесс они считали своеобразной потерей точки опоры в жизни России. Буслаев считал: «Вращаясь в водовороте современных вопросов, определяемых народностью, развлекая свое внимание иногда обыденной мелочью и, таким образом, теряя нить, ведущую к главной и единственной цели, едва ли кто может указать, какие результаты приносит и какие может со временем принести у нас на Руси это народное направление» [13]. Главной причиной этого ученые, в частности Давыдов, считали отделение разума от веры и таким образом человека от Бога. Это окончательно произошло в «век Петра Великого... в отношении религиозном, гражданском и ученом», когда «гордый разум человека, не руководимый светом Божественного Откровения...  слепо очарованный собою, падал под бременем предрассудков, опутывал себя заблуждениями... в забвении высокого назначения своего, человек, омрачив свой образ и подобие Божества, воскурял жертвы чувственности, отказался от души своей, возносящей его над всем творением Божиим» [14]. В результате, как писал Буслаев, «русская народность стала не основой для этой колонизованной на Руси литературы, а мишенью, в которую от времени до времени она направляла свои сатирически выстрелы, как в дикое невежество, которое надобно искоренить вконец». При этом Буслаев жаловался на поверхностность знания современных образованных людей: «Классицизм, сентиментальность, романтизм, гегелизм... Все это скользило только по поверхности русской жизни, не спускаясь в глубину ее исторического и бытового брожения» [15]. Главным итогом этого процесса, начавшегося с потери веры отдельными людьми, стал раскол народности, которая, полагали ученые, могла по-настоящему скрепляться только на основе веры.

Особую свою роль в спасении веры ученые обосновывали судьбой Москвы, которая берегла «останки Угодников Божиих и гробы Государей», распространяла «животворный дух русский на защиту Церкви и Престола» и утверждала «спасительное Самодержавие» [16]. Ученые видели в научной деятельности, как разумной, особую миссию просветительства. Роль ученого, по их мнению, состояла  в том, чтобы  «подвести к общим началам то, что живет в устах народа бессознательно и разрозненно»  [17]. Давыдов указывал: в Московском университете, как «в средоточии народного самопознания, чужеземные приобретения превращаются в живительную кровь, и изливаются из него в живом русском слове» [18]. При этом, в противовес народническому «хождению в народ», московские ученые считали, что «университет слушал споры о старом и новом слоге, не думая учить народ искусственному языку славяно-церковному, и не допуская входа к себе оборотам иностранным: он воссоздавал язык из родных элементов; он очищал работу миллионов» [19]. Для них было важно «проследить те основные нити, на которые фантазия в течение столетий стройно нанизывает все эти противоречия и анахронизмы», что, по их мнению, «значило бы подслушать ту заветную тайну, которая теперь только по частям, время от времени, открывается нам с каждым вновь найденным эпизодом русского эпоса» [20]. Так соблюдалась историческая преемственность, основанная на сохранении предания.

Основываясь на библейском понимании слова как духа человека, ученые-филологи в изучении языка как хранителя предания видели самый действенный способ возвращения образованного общества к своим истокам. Надеждин писал: «Для нас, русских, древний славянский язык есть богатая сокровищница высоких выражений, если только мы будем уметь благоразумно пользоваться ею» [21]. А Буслаев считал, что  в современную эпоху издание «вековых песен» «внимательному, просвещенному слуху» может «так много внушить... пробудить в уме столько полезных идей, а в сердце столько любви к родной земле, и особенно в такую эпоху, когда коренное преобразование быта народного на наших глазах полагает новые основы для будущих успехов русской цивилизации!» [22]

Поиск христианских основ в истории был главной целью всех историко-филологических исследований ученых-филологов Московского университета. Это было связано с вопросом о принадлежности России к всечеловеческой истории. Надеждин спрашивал: «Имеем ли мы прошедшее?.. Жил ли подлинно народ русский в это длинное тысячелетие?» [23] Ученый отметил отставание Руси от Европы: «У нас не было еще истории, которая засеяла бы нас страстями, предрассудками и ложными взглядами», несмотря на укоренившиеся из-за отсутствия  развития «затверделость и упорство... леность и беспечность» [24]. А Шевырев пришел к выводу, что для восприятия христианства и противодействия язычеству нужно иметь сознание, не обремененное антихристианской традицией. Такой страной была, по его мнению, Россия. «Плоды европейского образования может соединить в себе разумным избранием только страна, которая мало участвовала в жизни европейской и, следовательно, не вынесла с собою никаких пристрастий, не приняла никакого одностороннего направления. Эта страна близка нам!» [25] — писал он. Буслаев, ученик Шевырева, путем сличения памятников народного творчества славян пришел к заключению, что «на славянском Востоке, в недрах простого народа менее помутился первобытный чистый поток древнего эпического творчества; между тем как славяне западные, открытые разнообразным влияниям исторической жизни, — очень рано, даже в эпоху незапамятную — уже значительно ушли вперед от эпической наивности своих предков», тогда как, в отличие от них «представители славян западных, поляки и чехи, вместе с успехами европейской образованности более и более теряли древнее поэтическое наследие родственных славянских племен» [26].

В отношении проявления свободы воли в истории славянская мифология отражала мирный, без насилия над человеком, образ богов в отличие от немецких военизированных божеств. Буслаев считал, что действие Промысла состояло в том, чтобы сохранить предание, идущее от первого человека. «Развитие жизни общественной и государственной у западных славян рано отделило их от восточных» [27], что привело к тому, что «русская мифология так бедно была развита, что едва ли понимали ясно эти племена значение веры и обрядов в смысле языческом» [28]. Бодянский доказывал, что у древних славян понятие центрального божества было близко к монотеистическому взгляду, и именно к христианскому, и имело преемственность с древнейшим индоевропейским божеством: «Хорса и Дажьбога... считаю одним и тем же лицом» [29].

Относительно чистоты языка Буслаев подчеркивал роль Болгарии: «Болгария была источником, откуда шли церковно-славянские оригиналы для наших переписчиков раннего периода русской письменности» [30]. Таким образом, классическое языческое влияние не передавалось непосредственно на Русь, а перерабатывалось славянским языком. Предание восточных славян, по мнению Буслаева, способствовало сохранению более простых форм быта и противостоянию гражданскому развитию германских племен. Так проблема призвания варягов решалась не в смысле доказательства их присутствия или отсутствия, а в смысле взаимоотношения народов при подчеркивании свободы славянского сознания. Буслаев через анализ языка выявлял христианские черты славянского предания, отражавшиеся в их образе жизни: «Язык наш свидетельствует, что славяне преимущественно перед всеми индоевропейскими народами в большей чистоте сохранили древнейшие названия семейных отношений и членов семейства». И приходил к заключению, что «семейные понятия мало подверглись в славянском языке перевороту от внесения в него идей христианских» [31]

Вопрос о свободе воли в истории тесно был связан и с вопросом об образовании государства и восприятия власти. Надеждин высказывался так: «Влияние варяжских пришельцев на образование восточных славян в Руси было совершенно внешнее, механическое, а не органическое живое. Они не только не сообщили славянам своей национальности, но сами поглотились ими совершенно, не оставив даже никаких следов своего с ними соединения» [32]. Шевырев в связи с этим писал: «В нашу историю входят не шумные дела князей, дела войны и политики, но мирные подвиги их, на поприще духовного образования. Мы упоминаем только о двигателях последнего» [33]. Бодянский подчеркивал важность того, что славянская письменность, основанная на христианском предании, свободно сочеталась с эпическим преданием славян и закреплялась в создании православного государства: «Царьград, столица греческого образования, от которого пошло нынешнее, столица Православия... был колыбелью и наших, истинно народных, письмен... а 862-й год — первогодом воззвания славянского племени к новой во всех отношениях жизни, государственной, вероисповедной, духовной и самостоятельно народной» [34]. Буслаев приводил данные языка в пользу точки зрения о различии в содержании славянского и немецкого языков: «Чувства, соединявшие властителя и подвластного, как ближайших родственников, были любовь, милость и ласка: потому-то по-скн. властитель, царь называется… от милостивый, ласковый: этим объясняется у нас постоянный эпитет Владимиру ласковый» [35]. Тем самым ученый подчеркивал различие славянского и немецкого понимания власти. «Так выразилось в эпическом предании сознание народа о родстве власти политической с властию нравственной... так что в предании о героях народ выразил сознание о родстве человека с богами» [36]. При переходе к христианству церковь представлялась примером свободных взаимоотношений власти и народа. Киево-Печерский монастырь, писал Шевырев, «явился рассадником образования духовного, нравственного и словесного, на всю тогдашнюю Русь... Земная власть склонялась перед этим монастырем», «Антоний не имел ни злата, ни сребра, но стяжал слезами и постом» [37].

Как считал Буслаев, отход от предания и искажение внешних форм жизни проявлялись в виде раскола. XVII в. был временем сомнения, расшатывавшего единую соборную жизнь православной Руси. Он писал: «В ереси раскольников нельзя не заметить влияния западного, которое в младенчествующих умах отразилось дерзким отвержением своих собственных, православных преданий в нем, как и во многих современных нам расколах господствовали некоторые начала мифологические» [38]. Он приписывал сатирическое направление одностороннему взгляду раскольников, сравнивая их с современными критиками народности и православия: «В рукописи не однажды проглядывает раскольнический дух в сатирических выходках против православных; так что в дальнейшем развитии русской карикатуры необходимо проследить очень важное участие раскола» [39].

По мнению Буслаева, образование централизованного государства и способствовавшая этому процессу древнерусская литература в лице Четьих-Миней были единственными путями сохранения предания. Он писал: «Взявши все существенное и полезное из древней Руси, Москва в половине XVI в., как бы вышедши из бессознательного оцепенения... доблестно сознала все главные недостатки русской жизни и решилась проложить новую дорогу для будущего просвещения, но на основах древнерусского православия»  [40]. «Домострой», содержащий в себе историческую память и предание, указывал ученый, «не дает... рассыпаться и потеряться в пошлых мелочах действительности: и чем наивнее он в них входит, тем в большем величии выступает на первом месте поставленная им — твердая вера, в которой благочестивые читатели той эпохи находили единственное и самое полное удовлетворение своим умственным интересам»  [41]. В итоге Буслаев пришел к выводу, что древнерусская жизнь в большей степени обладала цельностью: «Одно из существенных преимуществ древней Руси перед новою, преобразованною, происходившее от свежести и искренности благочестивого религиозного настроения, состояло в нераздельной совокупности литературных и художественных интересов; потому что те и другие непосредственно восходили к одному общему им источнику — к религии» [42]. С другой стороны, считал он, «Домострой» и подобные ему памятники, будучи привержены к старине и букве, носили в себе залог будущего раскола. В XVII в., по его мнению, начался раскол народности, поскольку простонародная и книжная культуры не выражали одного целого и не составляли народность.

Поэтому, как полагал Буслаев, просветительские меры Петра I и его сподвижников были полезны для противостояния расколу и возвращения к преданию. Петровские реформы коренились «на национальных основах, которые испокон веку заключали в себе залоги сближению Руси с европейскими народами — сначала в общих индо-европейских преданиях до-христианского верований и поэзии, потом в общих началах христианского просвещения, далее в исторических сближениях с Европою Новагорода, Пскова, Юго-западной Руси, наконец и самой Москвы с половины XVII в.» [43] Давыдов в связи с этим напоминал, что в реформаторском окружении Петра были люди, приверженные вере и церкви: «Сподвижники Петра на поприще просвещения, согревая народ теплотою Веры и преданности Престолу, главных стихий народного характера, славили спасительное действие преобразований Петровых» [44]. В то же время, указывая на сильное действие предания в основной массе народа, Буслаев показывал, что «преобразования Петра Великого... были чисто практические, и не касались религии, этого главного источника всякой теоретической деятельности, а следовательно и литературы» [45].

Таким образом, проблема взаимодействия православного предания, сохранившегося в славянском языке, и европейского влияния решались учеными-филологами Московского университета как проблема взаимодействия свободы воли и Промысла: в любом событии была или польза, или отход от веры. Отсюда противопоставление древней Руси и петровской империи не имело смысла, так как история виделась как постепенное развитие, единство которого обеспечивается прочным православным преданием.

 

Примечания


 [1] НИОР РГБ. Ф. 36. К. 6. Ед. хр. 1.  Л. 57; Ф. 42. К. 12. Ед. хр. 44. Л.  6, 7; Ф. 86. К. 1. Ед. хр. 16. Л. 7об., 61об., 66об.; Ф. 231. Разд. I. К. 32. Ед. хр. 1. Л. 15, 17, 78об.; РГАЛИ. Ф. 563. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 11—11 об., 17.

 [2] РГАЛИ. Ф. 563. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 9.

 [3] НИОР РГБ. Ф. 36. К. 6. Ед. хр. 1. Л. 36, 83—84.

 [4] НИОР РГБ. Разд. I. К. 44. Ед. хр. 43. Л. 8; К. 32. Ед. хр. 1. Л. 52, 78об., 82об.; Разд. II. К. 49. Ед. хр. 93. Л. 2; К. 47. Ед. хр. 106. Л. 8; К. 46. Ед. хр. 62. Л. 6об.; К. 36. Ед. хр. 28. Л. 1, 16, 23; Ед. хр. 43. Л. 48об.; Ф. 399. К.3. Ед. хр. 35. Л. 8; Ф. 36. К. 6. Ед. хр. 1. Л. 71, 89, 96; Ф. 42. К. 13. Ед. хр. 15. Л. 2об.

 [5] НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. К. 36. Ед. хр. 29. Л. 6об.

 [6] НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. К. 36. Ед. хр. 29. Л. 33; Ед. хр. 43. Л. 40—40об.

 [7] НИОР РГБ. Ф. 512. К. 1. Ед. хр. 12. Л. 20, 27об.; Ф. 42. К. 12. Ед. хр. 8. Л. 1.

 [8] Надеждин Н.И. Соч. В 2 т. СПб., 2000.

 [9] Буслаев Ф.И . Соч. В 3 т. СПб.—Л., 1907—1930. Бодянский О.М . О времени происхождения славянских письмен. М., 1855.

 [10] Надеждин Н.И. В чем состоит народная гордость? // Надеждин Н.И. Соч. С. 800.

 [11] Буслаев Ф.И . Новости русской литературы по церковному искусству и археологии // Буслаев Ф.И . Соч. Т. 3. Л., 1930. С. 144.

 [12] Надеждин Н.И. Рассуждение об опасности излишнего доверия разуму при изъяснении Священного Писания // Надеждин Н.И. Соч. С. 858.

 [13] Буслаев Ф.И. Русский богатырский эпос // Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве М., 2006. С. 159.

 [14] Давыдов И.И. О содействии Московского университета успехам отечественной словесности. М., 1836. С. 9—10.

 [15] Буслаев Ф.И. Русский богатырский эпос. С. 157—158.

 [16] Давыдов И.И. Указ. соч. С. 13.

 [17] Буслаев Ф.И. Эпическая поэзия // Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве. С. 43.

 [18]  Давыдов И.И. Указ. соч. С. 44.

 [19] Там же. С. 20.

 [20] Буслаев Ф.И. Русский богатырский эпос. С. 241.

 [21] Надеждин Н.И. О высоком // Надеждин Н.И. Соч. С. 91.

 [22] Буслаев Ф.И. Русский богатырский эпос. С. 162.

 [23] Надеждин Н.И. Летописи отечественной словесности //  Надеждин Н.И. Соч. С. 753.

 [24] Надеждин Н.И. В чем состоит народная гордость? // Надеждин Н.И. Соч. С. 798—799.

 [25] Шевырев С.П.   История поэзии. Т. 1. М., 1835. С. 35.

 [26] Буслаев Ф.И. Древнейшие эпические предания славянских племен // Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве. С. 209.

 [27] Буслаев Ф.И. История русской литературы. Вып. 1. М., 1904. С. 34.

 [28] Буслаев Ф.И.   Областные видоизменения русской народности // Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве. С. 171.

 [29] Бодянский М.О. Об одном прологе библиотеки Московской духовной типографии и тождестве славянских божеств, Хорса и Даждьбога. М., 1846. С. 10.

 [30] Буслаев Ф.И. История русской литературы. Вып. 1. С. 219.

 [31] Буслаев Ф.И. О влиянии христианства на славянский язык. 131.

 [32] Надеждин Н.И. История русского народа... С. 720.

 [33] Шевырев С.П. История русской словесности. Ч. 2. М., 1860. С. 10.

 [34] Бодянский О.М. О времени происхождения славянских письмен. С. 381.

 [35] Буслаев Ф.И. О влиянии христианства на славянский язык. М., 1848. С. 155.

 [36] Там же. С. 171.

 [37] Шевырев С.П. История русской словесности. Ч. 2. С. 16, 17.

 [38] Буслаев Ф.И . История русской литературы. Вып. 3. М., 1907. С. 31.

 [39] Буслаев Ф.И.  Повесть о Горе Злосчастии // Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве. С. 247.

 [40] Буслаев Ф.И. История русской литературы. Вып. 3. С. 65.

 [41] Там же. С. 70.

 [42] Там же. С. 194.

 [43] Там же. С. 237—238.

 [44] Давыдов И.И. Указ. соч. С. 11.

 [45] Буслаев Ф.И. История русской литературы. Вып. 3. С. 238.

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru