Новый исторический вестник

2008
№1(17)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Томпсон Э.А. Римляне и варвары: Падение Западной Римской империи. М.: Ювента, 2003. — 288 с.

ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ В ОСВЕЩЕНИИ Э.А. ТОМПСОНА

Эдуард Артур Томпсон (Edward Arthur Thompson; 1914—1994) начал свою научную деятельность еще до Второй мировой войны, в 1950-х—80-х гг. он преподавал в университете Ноттингема, руководил изданием журнала «Nottingham Medieval Studies», являлся членом Британской Академии. Он написал более 90 работ по истории Западной Европы в период поздней античности и раннего средневековья. Наиболее значимые из них — “A History of Attila and the Huns” (Oxford, 1948), “The Early Germans” (Oxford, 1965), “The Visigoths in the time of Ulfila” (Oxford, 1966), “The Goths in Spain” (Oxford, 1969). Они не раз переиздавались.
В 2003 г. одна из книг вышла в переводе на русский язык — «Римляне и варвары: Падение Западной Римской империи».

Хронологически она охватывает V—VI вв. Именно в этот период контакты между Римской империей и варварами стали наиболее активными. Для западного историка эти хронологические рамки являются во многом бесспорными, именно поэтому автор не останавливается на их обосновании. Для российского же историка необходимо пояснение. В современной западной историографии уже неоднократно высказывалось мнение, что в IV в. Римская империя оставалась стабильной и говорить о начале процессов, приведших ее к гибели, еще рано. В то же время не совсем точной надо признать и традиционную дату гибели Римской империи — 476 г.: и после свержения последнего императора Западной Римской империи на западе на протяжении еще по крайне мере нескольких десятилетий сохранялись римские государственные институты, которые использовали варварские короли, существовала Восточная Римская империя, которая была еще далека от упадка и гибели. Более того, в VI в. была предпринята попытка возродить Римскую империю под властью Юстиниана: ему удалось поставить под свой  контроль значительные территории северной Африки и Италию, где была восстановлена римская государственность. Таким образом, окончательное исчезновение римских государственных институтов в Западной Европе относиться в лучшем случае ко второй половине VI в., а римские общественные и экономические институты продолжали действовать значительно дольше, что подтверждается сохранением действия  римского права на большей части территории Западной Европы. Поэтому «непривычная» для российской историографии датировка представляется вполне обоснованной, тем более что автор рассматривает и социально-экономические отношения между  варварами и римлянами.

Э. Томпсон довольно часто делает исторические экскурсы в более ранние периоды: характерное для него рассмотрение процесса взаимоотношений Римской империи и варваров в непрерывной динамике заставляет его сравнивать события  V—VI вв. с фактами из более ранних времен. Порой автор в своих экскурсах доходит до времени Юлия Цезаря. Такие сравнения далеко не всегда корректны. Так, он описывает отсталость варваров (с. 12—13), ставя варваров I в. и варваров IV в. на одну ступень развития. При этом он не учитывает и эволюции самой Римской империи. Тем не менее, в целом хронологические рамки книги представляются обоснованными, а выход за их пределы в большинстве случаев оправдан.

Исследование построено по территориальному  принципу, в нем последовательно рассматривается расселение варваров в важнейших областях Западной Римской империи — Галлии, Италии, Норик, Испании. Во многом это является следствием того, что данная книга является продолжением нескольких работ автора, посвященным отдельным областям Римской империи в позднеантичный период. Такой подход действительно наиболее логичен, ибо в этот период Римская империя стала утрачивать внутреннее политическое и культурное единство, региональные особенности начинают преобладать над общеимперскими тенденциями. Оправдан такой подход и использованными автором источниками: местными и варварскими хрониками, западноевропейскими агиографическими сочинениями. Эти источники отличаются тем, что более или менее достоверно описывают события, происходящие на ограниченной территории, поскольку кругозор их авторов был довольно узким.

Для российского историка такая работа представляет большую ценность именно тем, что опирается на источники, не используемые в нашей историографии. Так, отечественные историки недостаточно исследовали раннесредневековую агиографию, хотя, как показывает книга Томпсона, в ней содержатся ценнейшие сведения по истории отдельных областей в переходный период между античностью и средневековьем. Слабо изученными в отечественной литературе остаются испанские и британские хроники VI в. Конечно, они плохо сохранились и дошли до нас лишь фрагментарно, но, тем не менее, несут очень интересную информацию. Сопоставление большого количества письменных источников позволило Томпсону построить свои исследования на богатом фактическом материале.
Особого внимания заслуживает его освещение биографий людей, участвовавших в событиях V—VI вв. Практически все, кто появляется на страницах книги, как варвары, так и римляне, очень тщательно вписаны в контекст эпохи. Он приводит их биографию, обосновывает их взгляды на отношения римлян и варваров, устанавливает их отношения и степень взаимного влияния друг на друга, если персонажи связаны между собой. В то же время автор порой преувеличивает роль отдельных личностей в историческом процессе. Так, при описании деятельности св. Патрика Томпсон принятие христианства в Ирландии относит только за счет его «кропотливой работы», представляя дело, так словно все остальные аристократы и простые ирландцы были против (с. 221). В то же время христианизация варварских племен была объективным процессом синтеза античной и варварской культуры, и поэтому нельзя сводить ее исключительно к деятельности отдельных личностей, даже таких, как св. Патрик. Наоборот, появление таких людей было во многом предопределено ходом развития римского и варварского общества в V—VI в.

Основное внимание Томпсон уделяет региональным особенностям взаимодействия Римской империи и варваров. Общим моментом в исследовании каждой из областей является акцент на взаимоотношения римской и варварской элит. Значительно меньше внимания уделяется отношениям, складывавшимся внутри варварских общин и римских поместий, и отношениям между простыми варварами и римским населением провинций. Подробно освещается политическая история отдельных племенных образований, оказавшихся на территории Западной Римской империи, особенно вестготов, свевов, вандалов, франков. Объясняется это прежде всего состоянием источников, в которых другие племенные группировки упоминаются значительно реже. А также большим политическим влиянием этих племен.

Все варварские королевства, возникшие в V—VI вв. анализируются Томпсоном по одной схеме, что позволяет ему обстоятельно сравнить ранние варварские государственные образования. В результате он приходит к выводу, что изначально варварские государства мало чем отличались друг от друга и находились в равных условиях: являлись аморфными, нестабильными политическим образованиями с неопределенной территорией и пестрым этническим составом, в который входили и варварские племена. Дальнейшая судьба королевств определялась конкретной политической обстановкой, которая складывалась в тех районах, где они располагались. Его выводы в целом совпадают с выводами российских историков, но последние пришли к ним другими методами, исследуя в первую очередь систему социально-экономических отношений в варварских королевствах.

Однако в региональном подходе Томпсона к исследованию Западной Римской империи есть и свои слабости. Прежде всего, трудно составить полную картину миграционных процессов, происходивших на пространствах Западной Европы в V—VI вв. История некоторых племенных образований — вандалов, вестготов, свевов — разделена между главами книги, а это составляет трудности и для читателя, и для автора, которому так и не удалось воссоздать единую картину отношений римлян и варваров в Западной Европе. Акцент на региональную историю отвлекает автора и от общеимперских тенденций, значение которых им явно принижается. С таким отношением к общеримским институтам и тенденциям еще можно согласиться применительно к VI в., однако в V в. Западная Римская империя оставалась еще относительно сильной. Императоры продолжали сохранять длительное время реальную власть на большей части территории империи, еще оказывали значительное влияние на местную римскую аристократию, чиновников и полководцев.

Зачастую политические отношения между варварскими племенами и римлянами Томпсон сводит к интересам местной римской аристократии и варваров. Если же и рассматривает интересы императора, то так, что они зачастую ассоциируются с действия отдельных лиц, таких как Стилихон или Аэций, что также не совсем верно: римские полководцы имели свои собственные интересы в отношениях с варварами, которые далеко не всегда соответствовали мнению императора. Римская империя в V в. — это сложный запутанный клубок самых разнородных сил и группировок, у каждой из которых были свои интересы, иногда совпадающие, а чаще всего нет. Провести всесторонний анализ всех этих сил и интересов — дело крайне сложное. И автору удалось детально рассмотреть лишь одну из сторон политических отношений в поздней Римской империи.

Тем не менее, Томпсон делает обобщения применительно ко всей Западной Римской империи, и выделяет общие для нее тенденции. Именно глобальный характер является их отличительной чертой. Эти обобщения описывают отношения Римской империи и варваров вообще во всей их длительности и разнообразии. Так, «Введение», имеющее подзаголовок «Экономическая война», рассматривает противостояние на границе Римской империи между варварством и цивилизацией от Юлия Цезаря до Великого переселения народов. Взаимоотношения Римской империи и варваров рассматриваются там максимально обобщенно, дается предыстория периода, который освещается в книге. При этом многие посылки для исследования предлагаются на основании единичных фактов (с. 7, 9).

Такое введение контрастирует с основным содержанием книги, богатой фактическим материалом, содержащей подробный анализ известных фактов и источников. Введение отличается и от того, что привык видеть читатель отечественной научной литературы. Да и многие посылки, приведенные во «Введении», на которых строятся рассуждения автора в остальных частях работы, являются спорными. Так, вряд ли можно согласиться с утверждением, что варвары рассматривали всю Римскую империю как своеобразное Эльдорадо и стремились туда только для того, что бы грабить или жить в роскоши (с. 9). Ведь оказавшись на территории империи, варвары не стали селиться в римских городах и виллах, не стали выгонять римлян из домов, чтоб занять их благоустроенные жилища, а наоборот — стали строить свои дома и деревни, ничем не отличавшиеся от их жилищ в Германии. Возможно, отдельные города империи, такие как Константинополь и Рим, потрясавшие современников своими размерами и величием, и могли произвести такое впечатление, какое описывает автор, но в целом, на наш взгляд, варвары, начиная со II в., стремились  найти на территории Римской империи в первую очередь свободные земли.

Трудно согласиться с Томпсоном и в том, что между варварами и римской армией лежала огромная техническая пропасть (с. 14), которую он, правда, сводит к отсутствию у германцев артиллерии. Ведь варвары почти никогда не ставили своей целью длительную осаду или взятие штурмом хорошо укрепленного города. Их целью был или грабеж, или расселение на новых территориях. Поэтому они не нуждались в артиллерии, подобной римской. Разница между варварскими отрядами и римской армией заключалась в значительно большей организованности римских войск, сбалансированности римской армии и ее стройной организации. С началом активной варваризации римской армии эта разница постепенно исчезла.

В заключительной части книги Томпсон анализирует отношения римлян и варваров не только с точки зрения Рима, но пытается понять психологию и мировоззрение самих варваров. Он указывает на два пути, по которым варвары начинали воспринимать римское мировоззрение и порядки: служба в римской армии и принятие христианства. Он считает стремление к принятию христианства со стороны некоторых групп варварского населения парадоксальным, так как римляне, по его мнению, не вели осознанной политики христианизации за пределами Римской империи. В то же время он отмечает, что даже те представители варварских племен, которые приняли христианство или оказались на службе империи, не утрачивали до конца своих связей в варварском мире и своего мировоззрения.

По мнению Томпсона, до создания варварских королевств римляне презирали варваров и не считали нужным включать их в римское общество (с. 207—208), то есть процесс романизации шел стихийно и по инициативе варваров или отдельных личностей — например, Ульфилы, св. Патрика. Такое утверждение представляется спорным. В исследованиях многих авторов, в том числе и отечественных, хорошо изучены методы политики романизации и включения варваров в римское общество. Например система заложников, когда потомки варварских вождей и аристократии получали римское воспитание, пока были заложниками. Нельзя забывать и тот факт, что в IV в. люди, проводившие христианизацию варваров за пределами империи, получали государственную поддержку, а племена, принявшие христианство,  пользовались защитой Рима.

Помимо книги «Римляне и варвары» в русское издание 2003 г. включены несколько очерков и статей Томпсона, так или иначе связанных с проблематикой книги.  Сюда вошли: критические отзывы на книги других историков о взаимоотношениях римлян и варваров; статьи, посвященные христианизации отдельных районов варварской периферии, в частности исследования по христианизации Ирландии и деятельности св. Патрика. Эти очерки дополняют книгу, конкретизируют ее некоторые спорные моменты.

В этом первом изданном на русском языке исследовании Томпсона нашли отражение наиболее ярки черты западной историографии античности. Больше, нежели в отечественной историографии, внимание фокусируется на региональной истории и микроистории: внимание к отдельным личностям и событиям в конкретно-политическом контексте. Но при этом значительно меньше масштабных социально-экономических обобщений, которыми изобилуют отечественные исторические исследования. Стиль книги приближается к публицистическому, популярному, что значительно упрощает ее понимание широкой читательской аудиторией. Значительно отличается и структура исследования: в книге нет введения и заключения в том значении, которое вкладывают в эти традиционные и незыблемые элементы структуры отечественные ученые: во введении дается предыстория, а в заключении — пространное рассуждение об особенностях и синтезе варварской и римской ментальностей.

Тем не менее, для современного российского исследователя книга Томпсона ценна тем, что в ней использованы методы, значительно отличающиеся от методов отечественных исследователей, а также содержится богатый материал по областям Римской империи, изученных в современной российской исторической науке сравнительно слабо.

Н.А. Дьяков

 

ПАДЕНИЕ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ: СТЕРЕОТИПЫ ИСТОРИОГРАФИИ И НОВОЕ ПРОЧТЕНИЕ ИСТОЧНИКОВ

Начало нового тысячелетия располагает к размышлениям о смысле истории. Человечество вглядывается в прошлое, чтобы найти в нем знаки будущего. Громко звучат голоса, предрекающие конец истории: либо о свершении апокалиптических пророчеств, либо о достижении ею некоего стабильного состояния, порожденного успехами западного либерализма и демократии, способного субстантивировать настоящее, отбрасывая извечное перетекание истории из прошлого в будущее (вспомним хотя бы нашумевшую концепцию американского ученого Ф. Фукуямы, за которой как бы проступает тень великого Гегеля). Однако в конечном итоге пристальное, можно сказать судорожное, вглядывание в прошлое — необходимый элемент самоутверждения человечества в его новом обретении надежды, почти утраченной в XX в., принесшем невиданные ранее революционные потрясения и кровавые войны, геноцид и экологический кризис, поставившем народы и каждого человека на грань выживания. В сложившейся ситуации исторический и культурный опыт человечества заставляет нас еще и еще раз обращать взор к переломным эпохам в истории, в частности к протяженной полосе перехода от античности к средним векам. IV—VI вв. представляют особый интерес в связи с тем, что именно с ними связано падение Римской империи, их обычно и называют «эпохой кризиса античной культуры».

Интерес к закату и гибели Рима, о чем свидетельствует и книга Э.А. Томпсона «Римляне и варвары: Падение Западной Римской империи», обострялся в переломные, трагические моменты истории. После 1917 г. русские интеллигенты иногда сравнивали себя с «последними римлянами». Ощущение трагичности собственного бытия, конечно, не снималось, но она хотя бы приобретала не случайный характер, но исторический смысл, вписываясь в движение мировой истории, не знавшее пощады ни к великим царствам, но к совершенным цивилизациям, ни тем более к индивидуальной человеческой жизни. Обращение к прошлому становилось средством преодоления исторического и личного одиночества, страха смерти (Уколова В.И. Поздний Рим: пять портретов. М., 1992. С. 5).

Согласно долгое время господствовавшей в отечественной науке парадигме, континуитет при переходе от античности к средневековью отрицался либо, во всяком случае, ставился под сомнение. При этом особое внимание обращалось на социально-экономические аспекты и на определение исторического типа варварских государств, возникших на территории Западной Римской империи, которые преимущественно рассматривались как раннефеодальные.

Распространение культурно-антропологического подхода в исторических исследованиях, приведшее к утверждению в мировой науке «культурной истории социального», показало, что никакие исторические процессы, феномены социальной, материальной жизни не могут быть адекватно рассмотрены без учета ментальности, картины мира у людей, в них участвовавших. Поэтому актуальной задачей становится необходимость обновленного, современного взгляда на проблему перехода от античности к средневековью.

При переходе от pax romana к средневековой Европе непосредственные интеллектуальные связи между уходящим античным миром и складывающимся средневековым по-прежнему являлись основой культурной жизни общества. Нагляднее всего это видно в деятельности выдающихся государственных деятелей, эрудитов и просветителей, главной целью которых было сохранение преемственности античной культурной традиции в условиях постепенного распада античного мира, общей варваризации, упадка культуры и образованности (Уколова В.И. Античное наследие и культура раннего средневековья (конец V—середина VII веков). М., 1989). Закат Западной Римской империи был закатом великого государства, мощной цивилизации, но не закатом человеческого духа. Рим был не только ареной острейшей политической борьбы, но и «обителью идей», которым предстояло еще завоевать мир. В тот период формировался корпус идей, впоследствии унаследованный средневековьем. Время выдвинуло деятелей крупного интеллектуального масштаба, которые оказали заметное влияние на европейскую культурную традицию.

Падение Римской империи — понятие довольно растяжимое и несколько неопределенное. Одни исследователи относят начало этого процесса уже к религиозному кризису I в. н.э., когда возникло христианство. Другие считают, что падение Римской империи началось с социального кризиса III в., и связывают его с кризисом рабовладельческого строя и становлением новых форм общественных отношений, идущих на смену классическому рабству. Третьи, вслед за Э.А. Томпсоном и его западными коллегами, настаивают, что Римская империя пала в V в., когда большая часть территории Западной Римской империи оказалась заселена германскими племенами. А конец его можно отнести и к XV в., когда пал Константинополь, и даже к XIX в., когда при Наполеоне перестала существовать Священная Римская империя германской нации, возрожденная в IX в. Карлом Великим.

Но никто не станет отрицать, что падение Римской империи действительно было самым большим историческим переломом в истории Европы, которая вступила в IV в. еще античной цивилизацией, а вышла из VI в. уже тем миром, который в перспективе станет цивилизацией средневековья. Этот перелом пришелся на три столетия — IV, V, VI вв.; их то обычно и называют «эпохой кризиса античной культуры». Это время было наполнено бурной борьбой, в которой сочетались политические, экономические и социальные интересы различных слоев римского общества. Однако не следует забывать: о какой бы эпохе не шла речь, в истории всегда действуют живые люди, и из их радостей, огорчений, стремлений, страстей и надежд складывается сложное полотно исторической реальности. 
От бурной эпохи IV—VI вв. осталось великое множество литературных свидетельств. Однако изучение и интерпретация позднеантичных сочинений связаны с немалыми трудностями. В результате в широкий научный оборот в настоящее время оказалась вовлечена лишь незначительная часть литературного наследия, представляющая собой определенный фонд кочующих из одного исследования в другое отрывков сочинений, которые подвергаются разнообразным интерпретациям в зависимости от тех или иных концепций и суждений ученых. При этом порою происходит как бы абстрагирование от мировоззрения авторов древних сочинений.

Постоянное использование фрагментов сочинений и некоторых биографических сведений создало иллюзию хорошего знакомства с такими популярными позднеантичными авторами, как Симмах, Пруденций, Клавдиан, Авсоний, Сидоний Аполлинарий, Эннодий, Кассиодор, Авит Вьеннский и другие. Однако изучению и современной интерпретации мировоззрения этих деятелей (именно мировоззрения, а не анализу суммы высказываний по тому или иному поводу), уделено мало внимания. Пытаясь выловить исторические факты в витиеватых риторических потоках, пробираясь сквозь лабиринты искусственных стилистических конструкций, антиковеды и медиевисты, проявлявшие интерес к творчеству этих авторов, как правило приходили к выводу о малой содержательности их сочинений. Следствием этого стало рождение огромного числа разнообразных историографических мифов, ярко рисующих впечатляющую картину непрерывного упадка и бесконечной череды кризисов, переживаемых Западом в IV—VII вв.

Говоря об античных традициях, которые деятели высокого средневековья стремились сохранить, вдохнуть в них новую жизнь, прежде всего имеют в виду идею империи, воплотившую в себе вечную ностальгию о единой Европе, гарантиях мира и процветания, классической культуре, возрождение блистательного наследия которой ставили своей целью несколько средневековых «ренессансов». Но была и другая традиция, политическая и культурная одновременно, считавшаяся в античном мире необходимым условием всякой цивилизованной жизни. Это — город и неразрывно связанный с ним весь комплекс представлений о  городской культуре, вне которой, согласно тысячелетнему мнению, могут жить только варвары. Начиная с XIX в., исследователи поздней античности создали немало масштабных картин непрерывного падения и упадка римских городов, становящихся в IV—V вв. небольшими поселками. Как показывают проводимые с 50-х гг. ХХ в. археологические раскопки, масштаб этих процессов сильно преувеличен. Происходит это вследствие почти исключительного использования юридических источников, тогда как другие документы, прежде всего надписи, остаются без должного внимания (LepelleyC. Les cites de l’Afrique romaine au Bas-Empire. T. I. Paris, 1979. P. 12—14). В некоторых регионах, таких как Африка или Италия, многочисленные источники свидетельствуют о продолжении классических муниципальных традиций: забота городских властей о поддержании в порядке многочисленных общественных зданий, эвергетизм, устройство игр и зрелищ, стремление к получению гражданских почестей, муниципальный патриотизм и т.д. Все это ставит под сомнение господствующий со времен Т. Моммзена образ слабеющего, обезлюдевшего города, ставшего исключительно административным центром, который сверху испытывает непрерывно усиливающийся гнет центральной власти, а изнутри подрывается растущим могуществом церкви. Что же стало с античным городом в Италии через некоторое время, в частности непосредственно после падения Западной Римской империи?

Бесценную информацию о положении италийского города в конце V—первой половине VI в. можно почерпнуть из «Variae» Кассиодора. Обратимся к одному из посланий, написанному в 526 или 527 гг. и касающегося положения городов Бруттия, форма которого, правда, с первого взгляда приводит в сильное замешательство (Cassiod., Var. VIII, 31 // Monumenta Germaniae Histirica: Auctores Antiquissimi. XII. 1984. P. 259—260).

Письмо было написано Кассиодором, когда он занимал должность magister officiorum. Он, безусловно, придавал большое значение этому документу, адресованному в Бруттий, его родину. Кроме того, можно предположить, что Кассиодор явился не просто составителем, но и инициатором подготовки этого распоряжения губернатору Лукании-Бруттия, предписывающего положить конец затруднениям, испытываемым городами провинции.

Прежде всего поражает многословие письма, избыточность эпитетов, многочисленность метафор, изысканность риторических периодов, цветистость оборотов. Если бы этот официальный документ был бы включен в какой-нибудь свод законов, например, Кодекс Юстиниана, от него осталось бы всего несколько строчек распорядительной части: «Мы приказываем землевладельцам и куриалам Бруттия вернуться в их города. Они обязуются жить там большую часть года и выполнять все положенные обязанности. Мы назначаем гарантов выполнения этого предписания, которые будут вынуждены заплатить штраф пропорционально их состоянию, если землевладельцы и куриалы Бруттия будут продолжать покидать город». По всей видимости Теодорих и его преемники полагали, что изящество литературной отделки придает им больший авторитет в глазах римских подданных. Впрочем, они и сами были убеждены в совершенстве классической культуры, которую стремились приобрести и передать своим детям.

Но историк допустит серьезную ошибку, увидев в этом тексте только его распорядительную часть и посчитав все остальное бесполезной и пустой болтовней. Риторические пассажи Кассиодора на самом деле являются мотивировкой этого распоряжения, украшенной метафорами и общими местами. Стилистические изыски, которым предается Кассиодор, имеют две цели: идеологическую, то есть обозначить классический город как единственно возможную форму цивилизованной жизни и как необходимое условие правильной политической жизни, и конкретную — описать кризисную ситуацию, в которой оказались города Бруттия, и принять меры для ее исправления.

Самое большое удивление вызывает присутствие в административном документе орнитологических метафор, безраздельно господствующих в первой части. Смысл метафор очень прост. Город должен напоминать огромную стаю птиц, потому что для процветания город должен быть многолюдным. При этом называются птицы мирные и безобидные: голуби, дрозды и скворцы. Политическая составляющая этой идеи заключается в том, что город — общность мирная, где невозможно самовольное насилие и где закон царит над произволом отдельных лиц. Именно хищным птицам — орлам и ястребам — уподобляет автор землевладельцев, покинувших город и живущих по своим виллам.

Основная тема третьей части — центральное место, занимаемое городами в образовании и в культурной жизни.  Кассиодор утверждает, что молодые люди останутся необразованными и некультурными, если их родители покинут город и замкнутся в своих имениях. Молодые люди окажутся оторванными от школ, не будут знать sermo scholasticus, а только sermo rusticus. Техника утонченной риторики останется для них неизвестной, и они никогда не овладеют красноречием, которое считается одним из отличительных признаков образованного аристократа. Кассиодор отмечает, что эти молодые люди скоро «стали бы достойными форума», то есть политической и судебной карьеры, если бы получили риторическое образование. При этом он говорит, что молодые люди «учатся, чтобы разучиться», то есть они прерывают уже начатые занятия. Процесс ухода населения из городов, таким образом, представляется как недавний и еще идущий, так как молодые люди прерывают занятия, а их отцы «утонченные упражнениями в изящной словесности», успели получить должное образование. Все это позволяет предположить, что риторические пассажи Кассиодора касаются не воспевания образа жизни в воображаемом идеальном городе, но описывают ситуацию в современных ему муниципиях, причем кризис в них начался не очень давно и отнюдь еще не привел их к гибели, как полагают многие исследователи.

Для античной эпохи город был не только центром культуры и образования, но также и административно-политическим центром, что специально подчеркивается Кассиодором. В городе на форуме, или, точнее, в базилике радом с форумом «разрешаются благодаря законам частные тяжбы». Муниципальная юрисдикция распространялась на большой массив дел. К тому же именно муниципальные службы вели расследование особо важных случаев, рассматривающихся затем губернатором провинции. Так, город был центром правовой культуры, местом, где применялись законы. Муниципальные судебные органы были представлены магистратами (curator, defensor), и каждый гражданин мог исполнять эти функции в течении года, когда приходил его срок.

Во вступлении послания читаем, что многолюдные города представляют собой «образ мира, который обслуживается рескриптами» короля. Под этим подразумевается, что невозможно или, во всяком случае, очень сложно заставить соблюдать законы или даже знать их в отдаленных сельских местностях. Без города, без городской жизни закон становится пустым звуком, и государства, как такового, не существует. Как пишет Кассиодор, в городе «сверкает украшение свободы». Эта формулировка отсылает нас к античной теме автономии города, самоуправляющейся республики свободных граждан. Конечно, во времена поздней античности мелочный контроль императорской администрации сделал это понятие иллюзорным, но, тем не менее, очевидно, что и в поздний период города пользовались большой автономией. И у Кассиодора «украшение свободы» — это не только риторическая фигура, но и право, гарантированное защитой законов, охраной безопасности личности и имущества, участием в местном самоуправлении. Эта свобода, таким образом, противопоставляется произволу крупных землевладельцев, присваивающих в своих поместьях царские полномочия и действующих по праву сильного. Важен и тот факт, что власть в городе — коллегиальная, что также является серьезной гарантией против произвола.

Идиллическое описание местности полностью соответствует риторическим правилам построения панегирика городу или региону, зафиксированным со II в. н.э. у ораторов второй софистики, например у Диона или Элия Аристида. Речь идет о том, чтобы наделить объект панегирика, часто против очевидности, всеми возможными достоинствами: земля всегда необычайно плодородна, климат умеренный, источники полноводные и чистые, пути сообщения, как водные, так и сухопутные безопасны, торговля активная. Безусловно, очень сложно вычленить объективную информацию из этих восторженных общих мест, однако для Кассиодора было важно подчеркнуть, что городская жизнь и функционирование муниципальной системы — вещи дорогостоящие и потому непрочные, способные существовать только в благоприятных условиях.

Не менее важны для послания Кассиодора и фигуры умолчания. Город для автора оказывается как бы клубом утонченных аристократов, народ нигде не появляется, нигде не упоминаются обязанности богатых горожан по отношению к городскому плебсу. Кассиодор в своем панегирике городской жизни ничего не говорит ни об устройстве зрелищ, ни об эвергетизме. Это наводит на предположение, что эти элементы жизни римского города исчезли к этому времени уже давно. Возможно, упоминание об этом только подтолкнуло бы состоятельных граждан к бегству их городов. Полное отсутствие упоминаний о народе делает нарисованный здесь образ античного города неустойчивым, несбалансированным.

Текст послания ясно говорит, что люди, обязанные нести традиционные муниципальные повинности — curiales, possessores, honorati — постоянно жили на своих виллах, где вели себя, по словам Кассиодора, как хищные орлы, абсолютно недоступные какому бы то ни было контролю. Они совершенно не интересуются и не участвуют в городской жизни, что может привести к полному и окончательному упадку муниципальной системы. Однако это процесс еще идет, он не окончен.
Впрочем, было бы наивно думать, что богатых граждан глубоко тронула эта красноречивая апология античного города. Даже угроза штрафа кажется эфемерной, так как его точный размер не устанавливается. Тем не менее, у правительства в Равенне, возможно, еще оставались некоторые шансы наладить муниципальную жизнь. Но эти возможности оказались нереализованными из-за войны с Византией, которая ускорила все кризисные явления и привела уже к окончательному упадку города. Во второй половине VI в. надежды и иллюзии рассеялись, мирные птицы разлетелись, и единственным защитником мира и культуры, а также убежищем от хищных ястребов и орлов оказались монастыри.

П.П. Шкаренков

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru