Новый исторический вестник

2007
№1(15)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Болгарин И., Смирнов В. Девять жизней Нестора Махно: Роман в 2 кн. СПб.: Амфора, 2006.

ЕЩЕ ОДНА "ВИШНЕВАЯ КОСТОЧКА" ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ, ИЛИ "НОВЫЕ" МИФЫ О "СТАРЫХ" ГЕРОЯХ

Сегодня о Гражданской войне не пишет разве только ленивый. Лавинообразный поток различной литературы о братоубийственной войне и ее конкретных участниках не стихает, набирая все новые обороты и зачастую повторяясь в своем движении. Литературный бум вокруг героев и событий Гражданской войны поражает беспрецедентным размахом.

Сама же литература становится полем своеобразной координации многочисленных представлений о Гражданской войне. Консолидированный поиск целостного взгляда на трагические события 1917 – 1920 гг. начинает проявляться в жанровой конвергенции как одной из особенностей современного общественного сознания. Историки превращаются в литераторов, а последние презентуют себя как историки. Все чаще можно столкнуться с использованием литературно-художественных (или кинематографических) доказательств обоснования тех или иных научно-теоретических концепций. При этом сами морально-нравственные призывы начинают получать статус новых теоретических истин. Интеллектуализация современной литературы в форме научной мимикрии свидетельствует об активном превращении популярных идей в руководящие и всеобщие социокультурные принципы.

В этой связи трудно не обратить внимание на литературное исследование И.Я. Болгарина и В.В. Смирнова «Девять жизней Нестора Махно», выпущенное в свет санкт-петербургским издательством «Амфора» в 2006 г. Оно являет собой пример вновь возникающего кризиса доверия к научному мышлению (во всяком случае, в области изучения истории Гражданской войны) и как следствие – активизации мифологического начала в общественном сознании.

В этом романе есть все, что характерно для подобного рода литературного жанра, и даже более того. Авторы взяли на себя миссию рассказать неискушенному в истории читателю еще и о развитии революционных событий в Украине в начале ХХ в., а главное – популярно объяснить, что же собой представляла Гражданская война в этом регионе бывшей Российской империи. В результате созданный образ Нестора Махно («вишневая косточка», по образному определению самих авторов) оказался погруженным в созданную же самими писателями историю Гражданской войны. А собственно исследовательский процесс, по утверждению авторов, завершился созданием очередного «художественно-романтического мифа», выполненного по классическим канонам мифотворчества идеологической традиционализации.

При этом авторам не пришлось прилагать максимум усилий, поскольку, как известно, массовое сознание мифологично уже по своей природе. Фактически по идущим из глубины веков архаичным моделям в книге были воссозданы старые мифы в новых социальных и политических оболочках XXI века. Другое дело, что авторам удалось сделать почти незаметной грань между так называемой спонтанной мифологией со всеми входящими в нее комплексами национального самоощущения и мифологией искусственной, конструируемой с определенными идеологическими и политическими целями.

Поэтому в романе Нестор Махно оказался истинным борцом за дело народа, но при этом глубоко несчастным человеком, переживающим время глубокого психологического надлома в обществе и смену социокультурных ценностей. И если первая часть подобной характеристики получилась в романе достаточно четко прописанной, то вторая – личная драма героя – оказалась лишь обозначенной с точки зрения ее восприятия. В итоге не оказалось ни «положительного», ни «отрицательного» героя своего времени. Новый обещанный образ Нестора Махно застыл между «заводским спектаклем про Красную шапочку» и «металлом неистового взгляда» героя. В большинстве случаев перед нами сюжеты об идейной стойкости Нестора Махно, представленные по схеме «противостояние – столкновение – устранение врага».

Подобное явилось следствием переходности от так называемого классового мифа к национальному мифу без радикальной смены символов, эмблем и идеологических клише. Центральные персонажи и атрибуты советской мифологии («люмпенский миф о власти», «миф об отчужденных ценностях») легко вписались в новую идеологическую систему.

И в этом смысле роман И.Я. Болгарина и В.В. Смирнова типичен для современного этапа литературного восприятия и отображения Гражданской войны. Практически во всех работах подобного жанра (и даже тех, которые выходят из-под пера профессиональных историков) происходит сложный процесс соединения двух фаз мифологической рефлексии: «отторжения» и «причастности» к тем или иным историческим событиям. Именно таким образом в условиях слабости социальных связей утверждаются новые формы идентификации личности с властью, не меняющие модели сознания, но подразумевающие более высокий уровень ее реализации.

В.Д. Зимина

 

Нестор Махно – одна из самых популярных и значимых фигур нашей недавней истории, ставший, как и В.И. Чапаев, героем книг, песен, анекдотов, кинофильмов и т.д.

Посвященный его судьбе роман И. Болгарина и В. Смирнова «Девять жизней Нестора Махно» – в двух весомых томах – историко-литературным событием не стал. И ответ на вопрос, почему не стал, лежит, как нам представляется, на поверхности: роман – не слишком мастерская поделка на популярную тему, поделка, которая оскорбляет не только художественное чувство, но и чувство исторической справедливости.

Думается, что такая художественная находка, как язык героев, многих оттолкнет от чтения романа. Жуткий язык, претендующий на название «суржик», оскорбляет и чувства носителя украинского языка, и чувства русскоязычного читателя. Очень может быть, что Аттила или герой романа «Борьба за огонь» выражали свои мысли и чувства междометиями, но авторы произведений о них снизошли до читателей и передали мысли своих персонажей в приемлемой для читателей форме. Что же касается языка жителей тогдашней Украины, или Малороссии, то его передача средствами русского языка такими авторами как Гоголь, Бабель или Остап Вишня не только не встречает отторжения у читателя, но, напротив, служит дополнительным, и весьма ярким, средством характеристики героев. К этому следует добавить, что сам Н.И. Махно и многие его соратники говорили и писали по-русски, при этом прекрасно понимая говорящих и на украинском языке, и на местном «суржике». Авторы же романа, вместо того чтобы показать и языковое многообразие левобережья Днепра, и отсутствие при этом языкового барьера, заставили всех махновцев изъясняться на созданном ими «русско-украинском».

Что же касается чувства исторической справедливости, то его оскорбляют как ляпы, которые не позволяют серьезно относиться даже к проходным персонажам (среди которых, например, юнкер, разгуливающий в погонах поручика), так и «сдвиги, смещения, концентрирование фактов», сознательно допуская которые авторы, как они уверяют, «не грешили против истины, описывая события и характеры».

Наверное, таким методом, «не погрешив против истины», авторы и сделали предателем одного из видных деятелей махновского движения Василия Шаровского (поменяв его имя на Петро).

Конечно, упреки в исторической недостоверности неприменимы к авторам исторических романов, и злодей Ришелье у Дюма имеет мало общего с реальным кардиналом, но авторы, заявившие одной из своих целей противопоставление правды в жизни Нестора Махно вымыслам, сами становятся творцами новых вымыслов, подчиненных их взглядам.

В романе дореволюционная Россия представлена как страна, которую при условии мира, ликвидации большого разрыва между классами и умелого руководства от полного благополучия отделяет каких-то 15 – 20 лет. Императрица жалостлива, император милостив – заменяет смертную казнь Махно пожизненной каторгой (на самом деле помилование подписывал П.А. Столыпин, но так эффектнее), исправники и следователи честно служат закону (хотя иногда отпускают виновных, если у них отец жандарм, а для острастки еврейских колоний казнят еврея), помещики занимаются развитием сельского хозяйства. Снять накал крестьянских восстаний 1905–1907 гг. призваны столыпинские реформы. С этой точки зрения Махно – сложный персонаж, но не положительный. С детства он борется с любыми притеснениями и обидами, отказывается признать отведенное ему рождением место в царской России. Встретив на своем жизненном пути В. Антони и став анархистом, Махно направляет свою природную злость на богатых и власть имущих, но параллельно он участвует в самодеятельности, исполняя в театре при заводе Кернера роль Красной шапочки из сказки Пьеро.

Попав в тюрьму, Махно знакомится с анархистами-теоретиками, и читателям разъясняется, какой должна быть анархическая республика, в которой нет принуждения и эксплуататоров, власть основана на авторитете, а не на силе, армия состоит исключительно из добровольцев, командиры выборные.

Февральская революция характеризуется кратко, словами вышедшего на волю уголовника, реализующего программу «Братва, жратва, гульба».

Суть Октябрьской революции и последующей Гражданская войны разъясняется мыслями, которые «думал» П.А. Кропоткин: «Он уже видел, что в России победили не большевики, победила анархия, которую марксисты тоже взяли на вооружение: чтобы развалить армию и все, что составляло костяк державы. Затем последует укрепление власти победивших и искоренение анархии, ибо она несет лишь разложение и разрушение».

Таким образом, история жизни Махно и его борьбы за право на существование вольного Гуляй-поля должна, по мысли авторов, убедить читателя, что привлекательные своим гуманизмом и свободой основные идеи анархизма при попытке их реализации в жизнь неизбежно выродятся в террор и кровопролитие.

Сейчас, когда у писателей-историков появилась возможность не искажать факты в угоду идеологии и доносить до читателя образы своих персонажей во всей их сложности, противоречивости и неоднозначности, все труднее понять потребность авторов исторических романов додумывать что-то противоречащее историческим реалиям, менять фамилии, тасовать факты, как карты. Впрочем, когда за текстом начинает проглядывать личность автора, это удается понять, а вот оправдать гораздо труднее.

А.В. Мишина

 

В последние годы среди историков много говорится о кризисе отечественной исторической науки. При многообразии исторических сюжетов отсутствуют общие теории, их объединяющие, и, как следствие, возникла угроза профессионализму историков в связи с постмодернистской концепцией. Это в том числе и угроза со стороны дилетантов, которыми история начинает рассматриваться как история на продажу (history for sale). Активно способствует этому и то, что сегодня идет процесс возрастания общественного интереса к истории, связанный с появлением множества исторических мифов и мистификаций.

«Девять жизней Нестора Махно» И. Болгарина и В. Смирнова как раз принадлежит к такому роду сочинений, когда авторы пытаются привлечь читателя интригующей формой романа, при этом ни сколько не заботясь о его содержании. В послесловии к роману авторы сетуют: мол, источники по махновскому движению фальсифицированы и не объективны, поэтому-то они создают «свой миф, художественно-романтический». Три года (!) авторы трудились над романом, что, видимо, и дает им право без тени сомнения утверждать: дескать, «Нестор был именно таким», каким они его и представили читателю.

За три года создания своего мифа авторы изучили восьмь книг: Аршинов П. «История махновского движения», Белаш А.В., Белаш В.Ф. «Дороги Нестора Махно», Беспечный Т.А., Букреева Т.Т. «Правда и легенды о Махно», Голованов В. «Тачанки с юга», Махно Н.И. «Воспоминания», Скирда А. «Нестор Махно, казак свободы...», Слащев Я. «Крым в 1920 году», «40 дней в Гуляй-поле. Дневник матушки Галины...» Многие другие серьезные исследования и источники по махновскому движению авторы попросту проигнорировали.

При чтении создается впечатление, что перед тобой мистический триллер, обильно посыпанный известными мифами (горящие ризы священников, демонический взгляд главного героя и прочее) для придания роману псевдоисторической формы. Наряду с реальными историческими персонажами присутствуют и вымышленные герои, объединяющие, по словам авторов, «судьбы и характеры двух, трех прототипов». Вот они-то и придают роману оттенок мистицизма, пророчествуя и предугадывая то, что ждет читателя на следующей странице. Пророчествуют все: священник Дмитрий, старший и младший Данилевские, «ведьма» Мария, «анархист Заволжья» дед Сова, повергая читателя в священный трепет.

Не совсем понятно, для чего реальным историческим персонажам нужно было менять фамилии. «Ничего, – уверяют авторы – что Белаш превратился в Черныша», а Полонский в Глыбу. Как сказать... Ведь начальник штаба армии Виктор Белаш – личность слишком известная, чтобы так с ним обходиться: фактически именно он командовал Повстанческой армией, о нем много написано и мемуаристами, и исследователями, он и сам оставил воспоминания. Или авторы полагали, что подобные «превращения» реальных людей в вымышленные персонажи сами по себе позволят обвешивать их всякими небылицами? Тогда почему бы авторам, следуя этой логике, не переделать было Чубенко, например, в Лысенко, Задова – в Передова, Каретникова – в Телегина и т.д.? А уж если переименовать Махно в, например, Хамно, то армия его уже может и Москву брать или хотя бы Харьков с Киевом.

Непонятно, для чего нужно было смещать во времени реальные исторические события. Может быть, для придания повествованию какой-то гладкости, какого-то динамизма или некой художественной логики, понятной одним авторам?

Один из примеров – эпизод, когда Щусь сжигает священника в паровозной топке. В романе это происходит в 1918 г. и без участия Махно. Но в действительности этот случай произошел в январе 1919 г. и в присутствии Махно, а главное – по его личному приказу. «Махно доложили, что на станции, очевидно, лазутчик... Доложили подробности. Тогда, огорченный поражением и большими потерями, Махно распорядился сжечь попа в паровозе у всех на виду», – так описывает этот случай Белаш. А авторы, похоже, сочли эту историческую правду не слишком подходящей к их образу главного героя.

Так же описывается история с Лашкевичем. Додумывая и придумывая, авторы «расстреливают» своего Лашкевича осенью 1919 г., и тот смело встречает смерть. В дневнике Г. Кузьменко эта история относится к 1920 г., а описание расстрела у нее куда колоритнее, чем у романистов: «Лашкевичу связали руки и вывели на площадь расстреливать. Гаврик, сказавши ему, за что, прицелился и взвел курок. Осечка. Второй раз – тоже осечка. Лашкевич бросился удирать. Стоявшие тут же повстанцы дали по нему залп, второй. Он бежит. Тогда погнался за ним Лепетченко и пулями из нагана сбил его (с ног). Когда он упал, а т. Лепетченко подошел, чтобы пустить ему последнюю пулю в голову, он повел глазами и сказал: “Зато пожил…”».

Мифологизированный Махно предстает в романе как единственный защитник интересов трудового народа: «...Маруська Никифорова со своей бандой тут ошивается, – сощурил глаз Нестор. – Их богато сейчас всяких разных развелось!...» Только вот на описываемый период слава и авторитет М. Никифоровой были куда более выше, а известность самого Махно едва выходила за рамки Гуляйпольской волости.

Рисуя картину величия «своего» Махно, авторы указывают, что осенью 1919 г. его армия разрослась «почти до двухсот тысяч человек». Несомненно, махновские отряды представляли реальную угрозу деникинскому тылу, для борьбы с ними Деникин снимал части с фронта. Но, по данным начштаба Белаша, махновская армия в это время достигла численности в 40 тыс. и еще 35 тыс. болели тифом.

На протяжении чуть ли не всего повествования Махно пытается пробиться в Крым. «Там создадим анархическую республику!» – гордо заявляет батько. Действительно, махновский штаб и ВРС выдвигали подобные предложения о предоставлении «независимости Екатеринославской и Таврической губерниям». А инициатива по созданию анархической республики в Крыму исходила от «набатовцев» в лице А. Барона, А. Суховольского и И. Тепера, которые считали полуостров самой природой предрасположенным к проведению там анархистских экспериментов по созданию светлого будущего. На подобное предложение махновские командиры ответили отказом, что и оттолкнуло от них «набатовцев».

На протяжении всего романа главный герой выражается исключительно на чем-то подобном «суржику», смеси русских и украинских слов, а в конце каждой книги читателю предлагается «Словарь местных слов и оборотов речи». По этому поводу уже высказался известный специалист по махновскому движению С.Н. Семанов в статье «Махно опять не повезло» (Литературная газета. 2006. № 44. С. 13), процитировав высказывание самого Махно, что родного языка, украинского, он просто не знал.

Конечно же, нет и тени сомнения в том, что Махно – украинец. Однако же украинец, говоривший на русском языке. Революцию, произошедшую на территории Российской империи, он воспринял как нечто целое, единое, вне границ и национальностей. Сегодня на постсоветском пространстве создаются свои национальные истории, порою грубо и бесцеремонно. Одним из таких спорных сюжетов и является махновское движение, когда российские и украинские историки пытаются перетянуть одеяло каждый на свою сторону. И стоит за этим не столько научная сторона вопроса, сколько политическое и идеологическое противоборство спорящих сторон. Одним из важнейших аргументов подобного противостояния является вопрос о языке. Без осознания и точного воспроизведения языковой ситуации на территории, на которой происходили исторические события, невозможно в них разобраться. А ведь авторы романа рассчитывают привлечь внимание молодого поколения к событиям, происходившим «в стране в те далекие годы».

Неужели жанр исторического романа не предполагает стремления к исторической достоверности? По-видимому, авторы побоялись, что более достоверное исторически повествование станет и более жестким и менее увлекательным, что не привлечет большого числа читателей.

Вероятно, отчасти появление подобных псевдоисторических романов вызвано тем, что в российской исторической науке отмечается явное свертывание исследований по истории освободительных и революционных движений в России. Подобного рода бездействие открывает непрофессионалам широкие возможности для игры на поле историков. Между тем значение исторических знаний в современной России возрастает, чему немало способствуют и СМИ. Как отмечают многие ученые, псевдонаучным трактовкам и дилетантизму могут быть и должны быть противопоставлены популярные и яркие труды, написанные историками-профессионалами.

Д.В. Дробышевский

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru