Новый исторический вестник

2007
№1(15)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
 №52
 №53
СОДЕРЖАНИЕ
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми (1917 - 1920).
М.: РОССПЭН, 2006. - 551 с.

ЧИТАЯ БУДНИЦКОГО

Начну с небольшого воспоминания. По приезде осенью 1995 г. на житье в Канаду (Монреаль) пошел я на объявленную лекцию монреальского профессора истории. Он только что вернулся из России и теперь должен был поделиться своими впечатлениями. Лекция состоялась в популярном книжном магазине «Chapters». Пришедшие послушать устроились на втором этаже, в уютном кафе. Русскоязычные – как тут нас называют (и мы себя тоже) – эмигранты отсутствовали. Возможно, это объяснялось «языковым барьером» (лекция шла на английском языке), а возможно, еще не испарившимся тогда желанием многих эмигрантов из России продемонстрировать свой полный разрыв с бывшей «империей зла» (потом, с приобретением жизненного «экспириенса», это будет проходить).

Лекция была интересной. Закончив, профессор предложил задавать ему вопросы. Много их не последовало: канадская аудитория, даже образованная, плохо знает Россию. Но среди нескольких заданных обратил на себя внимание один. С места поднялся весьма благообразный человек в ермолке (по-еврейски называется «кипа»), представился и спросил: «Пожалуйста, ответьте, каково сейчас в России положение евреев и каковы дальнейшие перспективы на их эмиграцию?» Лектор несколько смущенно сказал, что он, к сожалению, «еврейским вопросом» практически не интересовался, поскольку в этой поездке он не входил в его научные планы.

Реакция спросившего была мгновенной. Он резко отодвинул от себя стул и, не оглядываясь, пошел к выходу. Кроме «еврейского вопроса», ничто другое в России его не интересовало, как будто ничего другого и не существовало вовсе. Смешно, но это походило на реакцию Лиса из «Маленького принца» Сент-Экзюпери: когда Лис узнал, что на маленькой планете нет кур, он потерял к ней интерес....

Я в который раз припомнил эту живую для меня картинку, читая новую книгу уже широко известного специалиста по «еврейскому вопросу» в России О. Будницкого. Она посвящена еврейству в период русской революции и Гражданской войны.

Как бы отвечая тому «человеку в кипе», о котором я рассказал выше, О. Будницкий пишет во введении: «“еврейский вопрос” надо рассматривать в контексте (Здесь и далее курсив мой. – Г. И.) русской революции и гражданской войны» (с. 11).

Думается, это очень важная «установка», причем важная не только для темы книги О. Будницкого, но любого исследования. Никакая проблема не может быть даже приближена к решению вне контекста событий, в который реальность ее «вмонтировала». Пожалуй, для «еврейского вопроса» такая «установка» имеет особое значение. По справедливому выражению А. Солженицына, этот вопрос являет собой «калёный клин». Тут на трактовках прошлого остро сказываются укорененные национальные пристрастия, груз накопившихся обид и претензий, политические и идеологические интересы «текущего момента».

И только максимально широкий контекст, включающий всю гамму взаимосвязанных и взаимовлияющих событий и обстоятельств, позволяет, насколько это вообще возможно, освободиться от давления этих привходящих элементов и остаться в рамках действительно исторического подхода.

К сожалению, О. Будницкий допускает некоторый отход от провозглашенного им же принципа. «Еврейский вопрос» он рассматривает как один из центральных в ходе Гражданской войны (с. 496). Вряд ли это так, если не сказать больше. Все же, исходя из принятой им «установки», О. Будницкий начинает исследование о еврействе в эпоху революции и Гражданской войны с главы «Евреи в Российской империи (1772 – 1917)». Уже в ней много оценок, уводящих читателя от сложившихся штампов.

О. Будницкий считает, что «российская власть стремилась в конечном счете к эмансипации евреев, к интегрированию их в российское общество» (с. 19), «к разъевреиванию евреев» (с. 20). Пытались осуществить это главным образом посредством приобщения местечковой еврейской массы к земледелию, но в целом это не вышло, не получилось. Большинство евреев «влилось» в состав Российской империи со своими вековыми профессиями – торговля, финансы, ремесло (ремесленничество считалось в еврейской среде «низшим занятием»). И еврейству была свойственна «капиталистическая ментальность», помноженная на их выработанную веками активность, напористость, изворотливость (с. 83). Это не противоречит тому, что, по некоторым данным, на рубеже XIX – XX вв. от 30 до 35 % еврейского населения фактически вели в своих местечках полунищенское существование (с. 36). И то, и другое было фактом реальной жизни. Но российское крестьянство – крепостное, да и долгое время посткрепостное, в своей трудовой деятельности и быту больше сталкивалось с евреем-торговцем, евреем-ростовщиком, евреем-арендатором. И в том состоянии, в каком это крестьянство пребывало, оно безусловно «проигрывало» еврею, когда дело вступало в сферу торгово-денежных отношений. И образ еврея рисовался чужаком, эгоистом, алчной личностью (с. 163).

Так или иначе, пишет О. Будницкий, «когда консерваторы, недовольные процессами экономической модернизации, разрушавшей, по их мнению, устои русского общества, указывали на евреев как на “передовой отряд” капитализма, они были совершенно правы» (с. 36).

Опасение прежде всего еврейского «экономического засилья» (с. 37), опасение, усиленное отторжением иудаизма и раздражением от провала политики «разъевреивания евреев», вынуждало правительство корректировать курс. «Защита окружающего населения от еврейской “эксплуатации” стала одним из краеугольных камней российских властей в отношении своих новых подданных» (с. 18). Собственно на этом прежде всего «базировалась» знаменитая «Черта оседлости» – огромное гетто, охватывавшее почти весь Западный край. Были ли действительные основания для сооружения и поддержания такого гетто со стороны российских властей? Трудный вопрос, но с позиции властей – все же были.

Помню рассказ матери, который просто потряс меня в юности. То, о чем она рассказала, было уже после революции, в начале 1920-х гг. Тогда шел почти что «исход» евреев за черту оседлости, во внутренние регионы Советской России, прежде всего в Москву и другие крупные города. Два двоюродных брата матери из своего белорусского местечка двинулись в Москву. Там они открыли сенную лавку для извозчиков: на дворе был нэп. Торговля шла бойко. В своем кругу «сенные дельцы» откровенничали, посмеиваясь: «Приходит возчик, часто под хмельком или просто зазевается, а мы в ворох сена на весы гирю сунем...»

Конечно, не раз и не два приходилось быть свидетелем того, как «мужик», не дрогнув, обманывал своего же «мужика», но когда мужика, русского человека, обманывает еврей – это воспринималось с несравненно большими раздражением и обидой. «Евреи бросались в глаза» – точно замечает О. Будницкий (с. 78). Жванецкий сказал иначе: «Вообще их меньше, но везде больше».

Впрочем, замечает О. Будницкий, отчуждаемость еврейской массы в Большое гетто не была делом рук только одной стороны – власти. Гетто строилось с двух сторон. «Евреи, – пишет он, – не больно жаждали общения с окружавшим населением» (с. 20), старались не смешиваться с ним, сохраняя свои обычаи почти во всем. Считалось, видимо, что так легче хранить «завет Моисея» как идеологию, позволившую еврейству сохранить себя как нацию в течение двух тысячелетий. Правда, среди еврейства было немало и таких, которые стремились вырваться из затхлой атмосферы местечек.

Конечно, евреи остерегались и воздерживались от проявлений пренебрежительного отношения к «неиудеям», но это не означает, что оно не существовало. Существовало. Только слово «жид» произносилось открыто, а слово «гой» – в своей среде. Различие, впрочем, весьма ощутимое...

Приблизительно к середине XIX в. русская общественность разделилась на «охранителей», сторонников бытования и развития страны по пути ее исторических, национальных традиций, и оппозицию (либералов и революционеров) – сторонников «западной модели». «Еврейский вопрос» в том виде, как он к этому времени сформировался, стал, можно сказать, одним из политических и идеологических инструментов в борьбе «охранителей» с «западниками». «Если, – пишет О. Будницкий, – либералы рассматривали еврейскую эмансипацию как составную часть общей задачи освобождения российского общества от докучливой опеки самодержавия, то “охранители” разного толка полагали, что деятельность евреев – будь то в интеллектуальной или экономической сфере – ведет к обнищанию народа и подрыву духовных основ православного государства» (с. 37). В этой борьбе евреи, а если быть точным – интеллектуальная, политизированная их часть, не осталась и, совершенно естественно, не могла остаться в стороне.

Выбор ее был определен различными факторами. Для одних это были факторы социально-экономического порядка, для других – идейные соображения, для третьих – эмоциональные мотивы, бьющая через край молодая энергия, подчас и авантюризм. Но во всех случаях «еврейский элемент» оказывался в лагере, противостоявшем власти, и она, тоже вполне естественно, смотрела на этот «элемент» подозрительно, если не враждебно.

Здесь возникает вопрос о самом «раскаленном» месте «калёного клина» – еврейских погромах. Долгое время антимонархическая литература (либеральная, революционная, советская) приписывала инициативу погромов российской власти, самому правительству. Подоплека этого тезиса понятна: он преследовал цель компрометации политического противника. Исторические факты, однако, не подтверждали его, и историк О. Будницкий без малейшего сожаления отбрасывает в сторону один из важнейших «козырей» русских противников царизма и некоторых кругов еврейства. «Организацией погромов правительство не занималось», – пишет он (с. 58). И еще: «Правительство в самом деле стремилось к предотвращению погромов» (с. 29).

Действительно, очень трудно представить себе правительство, сознательно организующее беспорядки, анархию, не понимая того, что в существовавшей обстановке они могли далеко зайти за «еврейскую черту». Учитывалось, конечно, и общественное мнение в самой России и на Западе. Но в реальной жизни антисемитизм захватывал не только «низы», но и представителей разных органов власти, особенно местных. И О. Будницкий, вероятно, прав, считая, что эти власти не всегда предпринимали должные меры в борьбе с погромами. Но за это, пусть косвенно, ложится определенная вина и на правительство. Впрочем, большинство погромов, и особенно страшных, приходится на период революции и Гражданской войны, когда царского правительства уже не существовало, что, между прочим, тоже наводит на размышления о роли и значении сильной государственной власти в России...

Участие политизированного еврейства в русской революции и Гражданской войне вызывало и вызывает острейшие дебаты. Правые и крайне правые круги пропагандируют версию о «засилье» евреев в революции, в советских органах власти, в результате чего Россия утрачивала свою национальную самобытность. В советское время, когда большевистская Октябрьская революция рассматривалась как одно из величайших событий истории, эта версия игнорировалась, может быть, точнее сказать – замалчивалась.

С горбачевской перестройкой и ельцинскими «реформами» положение изменилось. Стала упорно насаждаться мысль об Октябре как чуть ли не преступном перевороте, положившем начало длительной российской трагедии. Такое переосмысление истории, рассчитанное на дискредитацию советского прошлого, исходило из либеральных и демократических кругов, в которых видную роль играла бывшая советская еврейская интеллигенция. Теперь многие ее представители – историки, литераторы, публицисты и др. – стремились «сменить вехи», откреститься от Октябрьской революции, «очиститься» от своего активного участия в ней. Один из вариантов этого открещивания – признание определенной роли евреев, но (sic!) отщепенцев, оторванных от еврейских корней, действовавших под мощным воздействием революционной стихии и идеологии (сами революционеры-евреи тоже утверждали это). Конечно, такая трактовка содержит в себе значительный элемент истины, но все же не решает проблемы. О. Будницкий считает, что «активное участие евреев в русском освободительном движении объяснялось не столько разрывом с еврейством... сколько принадлежностью к нему. Утверждая это, мы имеем в виду не некие мистические причины, например сходство иудейского мессианизма с марксистским, о чем писал Николай Бердяев, а вещи гораздо более практические» (с. 62). По мнению О. Будницкого, «именно еврейство, неотвратимо связанное в России с неполноправием, приводило отпрысков многих благородных семей, пресловутую “еврейскую молодежь” в ряды революционеров. Или, во всяком случае, способствовало выбору именно этого пути» (с. 63).

С этим нельзя не согласиться. Заметим только, что попытки «разреволюционизировать» (и «разбольшевичить») евреев под влиянием ныне изменившейся политической ситуации неприемлемы для историка. Они – эти попытки – продиктованы главным образом ненавистью к Октябрьской революции. Но пройдет время и о ней еще будет сказано то, чем она была в действительности: великим прорывом, направленным на слом мира, погрязшего в стяжательстве и обреченном на этом пути на социальное падение. Впрочем, совершенно верно и то, что подавляющее большинство еврейства в силу обычного жизненного бытия (назовем его обывательским) практически осталось безучастным к революции и революционным преобразованиям. И это особенно справедливо по отношению к тем, кто как раз был привязан к еврейским корням, к еврейским обычаям, так сказать, к классическому еврейству.

...Передо мной очень старая фотография. Ей более ста лет. Фотограф, заехавший в белорусское местечко близ Орши, снял большую семью моего деда и многих из его весьма обширной родни на фоне полотна с изображенными на нем дорическими колоннами, прудами с плавающими лебедями. В общем, древние Греция или Рим. Никто даже не заметил, что из-за полотна выглядывают бревенчатые стены деревенского дома... Дед арендовал мельницу и держал пивную, куда заходили мужики попить пива и мирно потолковать «у жида». У деда были две дочери и четыре сына. Вот эти четверо, совсем еще пацаны, на фотографии: примостились в первом ряду у ног отца и матери. Все одеты в одинаковые сатиновые рубашки – русские рубашки-косоворотки. Четверо еврейских мальчиков в русских рубашках. Они не знают своей судьбы – я знаю. Самый младший умер еще ребенком. Старшего, окончившего гимназию в Могилеве, в 1915 г. призвали в армию. Моя бабушка (его мать) поехала в часть, где он находился, умоляла дезертировать. Он сказал, что не сможет потом смотреть в глаза своим товарищам. Пропал без вести (была такая формулировка) в боях Первой мировой войны. Его младший брат был, вероятно, самым способным: после революции он окончил рабфак, институт транспорта и в 1930-х гг. стал очень крупным инженером. Как «врага народа» его расстреляли в 37-м. Четвертый сын моего деда всю Отечественную войну провел в изыскательских экспедициях, которые намечали пути строительства железных дорог для фронта. Часто шли по нехоженым ранее местам, ночевали в вагонах. Четыре инфаркта свели его в могилу в возрасте немногим более 50-ти лет. Только он один пережил деда на три года: дед умер в марте 1953 г., в одно время со Сталиным.

Никто из детей моего деда по линии матери (как и отца тоже) не были даже рядовыми участниками революционных преобразований, не делали карьеры в партии, ВЧК – ГПУ – НКВД, органах Советской власти. Сейчас те, кто называют себя российскими патриотами, много пишут о советской «красной империи», о ее могуществе и славе. В них, в это могущество и славу, внесли свой вклад и возмужавшие еврейские мальчики, одевавшиеся в русские рубашки. Революция открыла для таких «пареньков» широкие возможности. Они, пишет О. Будницкий, «эти тысячи пареньков из местечек эти возможности не упустили» (с. 496) Но, говоря словами А. Ахматовой, «ни единого удара не отклонили от себя»...

Однако я забежал далеко вперед. Надо вернуться к годам революции и Гражданской войны – теме книги О. Будницкого. Когда уже в наши дни 7 ноября 1917 г. – день взятия большевиками власти – решили провозгласить днем согласия и примирения, ничего кроме саркастической улыбки это не могло вызвать. Всякая революция есть болезненный общественный раскол, такой глубокий, что не исключает кровавой гражданской войны. И революцию одни всегда будут славить, другие – ненавидеть, во всяком случае отторгать. Лично у меня по прочтении книги О. Будницкого возникло ощущение какой-то затуманенности его трактовки большевистского Октября, если так можно сказать, с еврейской точки зрения. Иногда даваемые им оценки даже вступают в противоречие. Вот он утверждает: «Наряду с долгожданным равенством, революция столь же неизбежно должна была принести русскому еврейству неисчислимые бедствия. Это был тупик, из которого не нашлось “правильного выхода” (с. 92). Но также мы читаем: «В случае с евреями можно быть уверенным хотя бы в одном: другого выбора, чем советская власть, у них не было» (с. 136). Еще: «Приходилось уповать лишь на одну власть – советскую» (с. 343). Более того: «Выбор между красными и белыми постепенно превратился для евреев в выбор между жизнью и смертью. Не удивительно, что они предпочли первое» (с. 493).

Так в чем же заключались «бедствия революции» для подавляющего большинства еврейства? В чем были тупик и трагедия? В погромах? Да, конечно. Но погромы, как правило, исходили не от революции, а от контрреволюции. Об этом много пишет сам О. Будницкий. Он отнюдь не обходит молчанием тот факт, что и красные иногда учиняли еврейские погромы. Но различие «белых» и «красных» погромов очень хорошо показано в книге О. Будницкого. Большевики не декларативно, а на деле стремились «в корне пресечь антисемитизм» (с. 125), не останавливаясь перед применениям к погромщикам «крайних мер» (с. 452). Это, естественно, не могло оставаться незамеченным.

В чем же еще трагичность революции для еврейства? «При советской власти, пишет О. Будницкий, для евреев открылись невиданные до тех пор возможности в области образования, политической и профессиональной карьеры» (с. 500). Но... Но за это пришлось заплатить слишком дорогую цену. Большевики «разместечковывали» евреев, уничтожали «местечковый провинциальный мир с его верованиями и странными обычаями» (там же), то, что, по-видимому, и являло собой культуру российского еврейства. Были, оказывается, ликвидированы сами основы «духовного и экономического существования еврейства» (с. 497). Но почему тогда, как пишет сам О. Будницкий, «местечковые мальчики (Добавим: и девочки. – Г. И.) двинулись в города, чтобы стать чекистами, инженерами, поэтами, шахматистами и музыкантами» (с. 500)? Причем двинулись прямо-таки неудержимым потоком. Это был их выбор...

«Евреи, – полагает О. Будницкий, – наконец добились равенства – перестав быть евреями» (там же). Думается, он ошибается. Они не перестали быть евреями. Они эмансипировались, освободились, давайте скажем прямо, от затхлой местечковости, ее так называемой культуры, они приобщались к русской и мировой культуре и именно на этой почве раскрывались их таланты. Разве сам Олег Будницкий не пример того? Да, «русская революция стала и революцией на еврейской улице» (там же).

В этой связи заметим, что признание выбора в пользу красных, в пользу Советской власти вносит, мягко говоря, некоторую неопределенность в название книги – «Российские евреи между красными и белыми». Тезис, согласно которому «евреи сражались – по крайней мере поначалу – по обе стороны баррикад» (с. 92) верен, но, как представляется, формально. Да, в белых войсках (у Деникина и у Колчака) воевали еврейские солдаты и даже офицеры, но несопоставимо меньше по численности, чем в Красной армии. Да, некоторые еврейские финансово-торговые воротилы от щедрот своих давали белым какие-то субсидии, но это, между прочим, только лишний раз показывает социальный, классовый характер русской революции. К белым «прибивались» богатые еврейские буржуа и связанные с ними элементы. Но разве это обстоятельство оказывало какое-либо влияние на антисемитскую политику белых, которую на массе примеров раскрывает О. Будницкий?

О. Будницкий соглашается с американцем П. Кенезом в том, что антисемитизм являл собой «суррогат идеологии белого движения» (с. 221), отмечает, что «контраст между декларациями белых и реальностью был разительный» (с. 328). В осуждении еврейских погромов, чинимых белыми, О. Будницкий идет так далеко, что (хотя и с оговорками) соглашается с теми западными авторами (Р. Пайпс, У. Лакер и др.), кто видит в них «предвестие» Холокоста (с. 343), даже «репетицию и прелюдию к Холокосту» (с. 8).

Правда в этом вопросе О. Будницкий в конце концов расходится с Р. Пайпсом, которого, кажется, цитирует чаще других современных историков. Он пишет, что не считает влияние «русских антисемитов» на немецкий, гитлеровский антисемитизм «решающим». Тут у Р. Пайпса, по мнению О. Будницкого, «сильное преувеличение» (с. 499). Преувеличение и только? Но ведь антисемитизм белых в значительной степени рождался стихией, в «низах», и белые генералы по многим соображениям (политическим и военным) вынуждены были закрывать на него глаза, мириться с ним, тогда как германский нацизм возвел его в идеологический принцип. Установление такими историками, как Р. Пайпс, параллелей между погромами главным образом эпохи русской революции и Холокостом должно подтверждать широко бытующий ныне фальшивый тезис либерального происхождения о тождестве советского социализма и фашизма.

Кстати сказать, О. Будницкий хорошо показал, как российский либерализм (по крайней мере часть его) «первого призыва» в годы Гражданской войны эволюционировал от позиции стойкого борца за еврейское равноправие к принятию антисемитизма Белого движения, с которым он оказался связан. По мнению О. Будницкого, для либералов это было «низшей точкой падения» (с. 496). Но они, в том числе М. Винавер, еврей по национальности, успокаивали себя тем, что после победы белых антисемитизм – эта «издержка» борьбы с большевизмом – постепенно сойдет на нет. В книге О. Будницкого цитируется некий остроумный англичанин, хорошо знавший российскую действительность: «Боюсь, что после победы эти (Правые. – Г. И.) элементы вместе с армейскими офицерами быстро избавятся от либерализма и евреев, включая самого Винавера» (с. 376).

О. Будницкий заканчивает свою книгу на печальной ноте. Прошло некоторое время, «и евреи, самые лояльные советские граждане 1920 – 1930-х годов, оказались на своем привычном месте – нежелательного и нелюбимого меньшинства» (с. 502). На мой взгляд, такая «нота» нуждается в коррективах.

Очень давно, в 1914 г., когда Россия вступила в мировую войну, депутат IV Государственной думы И. Фридман от имени еврейского населения заявлял: «Мы всегда чувствовали себя гражданами России и всегда были верными сынами своего отечества... Никакие силы не отторгнут евреев от их родины – России, от земли, с которой они связаны вековыми узами» (с. 170). Какие же силы, увы, все-таки отторгли? Как и почему это случилось? Здесь, в Канаде, в одной газете, издающейся на русском языке, я как-то к ужасу своему прочитал: национальная идея евреев проста – там наша родина, где нам лучше. Неужели прав не депутат Фридман, а эта газетка?

Для ответа на этот мучительный вопрос будем ждать новой, откровенной книги О. Будницкого. Ведь историк, скажу словами великого А. Твардовского, не может

Без правды сущей,
Да была бы она погуще,
Как бы ни была горька...

Что ж, О. Будницкому можно и позавидовать. Еврейская тема ныне полностью «растабуирована» для авторов, принадлежащих к различным политическим направлениям. Либеральный плюрализм вывел на сцену и антисемитизм самого крайнего толка, чего контролируемый властью антисемитизм периода «позднего Сталина» себе не позволял. Вот любопытный факт. Уже в перестройку мне позвонил из «Московских новостей» мой друг, ныне покойный Владимир Шевелев. Газета хотела напечатать материал о «протоколах сионских мудрецов», но никто, к кому бы ни обращался Шевелев, не брался за эту тему; отвечали, что конкретно, детально не в курсе дела...

Возможно, читателю покажется необычным, что в жанр исторической рецензии я включил много воспоминаний. «Виноват» О. Будницкий. Он написал книгу, заставляющую размышлять, спорить, вспоминать. Всех, а не только Лиса из книги великого Сент-Экзюпери.

Г.З. Иоффе(Канада)

 

Историки помнят, как, когда и в какой последовательности отвоевывалась возможность писать правду. Факты, характеризующие революцию, Гражданскую войну, Ленина объективно, тем более негативные, просачивались трудно. В 1991 г. перестройка «подошла» к истории «философского парохода». «Московские новости» хотели уточнить публикацию в «Знамени» о том, что-де летом 1922 г. Ленин заболел и ОГПУ, воспользовавшись этим, организовало и провело печально знаменитую высылку ученых и других российских интеллектуалов. Поскольку я занимаюсь национальной политикой, то находила документы о высылке из Украины и Белоруссии, из Казани. Видела и документы, характеризующие общественно-политическую атмосферу в период дискутируемой и сегодня «смены курса» – надолго ли он и всерьез ли? Материалы Оргбюро уже выдавались. Меня попросили написать статью о высылке 1922 г. Но документы Политбюро о том, кто же принял решение о высылке, еще были закрыты.

И все-таки это решение в архиве мне показали. Я очень благодарна тем, кто это сделал, при этом добавив: «Ты должна написать так, чтобы никто не понял, что ты этот документ видела».

Я написала статью о том, что пора перестать «валить» на ОГПУ грехи за высылку: инициатор ее – Ленин, высылка проводилась по постановлению Политбюро. Со мной захотел поговорить главный редактор – Егор Яковлев. Он говорил о том, что ему лично тяжело воспринять, что Ленин имел к высылке прямое отношение. Я его убеждала, что факт теперь уже не замолчать. Присутствовавший при разговоре О. Попцов считал, что изменять статью не следует. Яковлев же просил «как-то» поразмышлять над мотивацией Ленина…

С трудом, но я нашла «благоприятную мотивацию»: дескать, выслав ученых в 1922 г., Ленин сохранил им жизнь. Позже Сталин бы их уничтожил, это и случилось с теми, кого удалось «выдернуть» из тогда еще не известного списка. Я и сейчас так считаю. Личный вклад в историографию свелся к публикации трех слов: «О списке – утвердить». Все остальное – политика, которая тенью (и, увы, часто грозной) следует за историком. Спустя пару месяцев провал августовского путча открыл путь к рассекречиванию многих документов.

Сегодня об этом и вспоминать смешно: общество проявляет больше интереса не к делу, а к телу Ленина. И в этом проблема. Не стоило бы вспоминать, если бы в году, кажется, 1993-м Д. Штурман в статье о Б. Бруцкусе в «Новом мире» раскритиковала меня за эту мотивацию. Статья же была, по сути, о другом: кто – ОГПУ или Ленин – инициатор высылки. Я даже советовалась с коллегами, отвечать ли, понимает ли критик, в какой атмосфере мы жили и работали, как радовались возможности опубликовать ранее закрытый документ, как нам показывали эти документы. Мне текст документа открыли только на нужных двух строчках. Первая показывала дату заседания Политбюро ЦК, а вторая текст: «Слушали: о списке. Постановили: утвердить». Но все эти так известные обстоятельства в той атмосфере вселенского сочувствия нам оказались Д. Штурман неважны. Ей почему-то хотелось заставить меня считать себя виноватой за высылку именно Б. Бруцкуса…

Чувство вины – чувство гуманное. Христианство сформировало тип сознания, в котором оно играет важную роль. Культура Запада, так считают культурологи, – это культура вины. Принципиально важно и понимание греха как ошибки в поведении, исправляемой лишь покаянием (осознанием). Осознанием – это принципиально важно.

Я долго подхожу к ощущению, которое сформировалось после прочтения книги О. Будницкого потому, что среди историков (политики теперь исполняют арию «певца за сценой», а есть еще и спонсоры), продолжаются ожесточенные сражения. Эти бои есть следствие раскола общества. В ходе боев историческая наука из идеологического инструмента «промывания мозгов» постепенно (очень трудно) превращается в компонент культуры общества. Она развивает комплекс познавательных, научных, просветительских, образовательных, прогностических функций. Идет трудный синтез гуманитарного знания и культурного творчества. Перед учеными стоит сложнейшая задача создать новую культурную и интеллектуальную историю России как процесса идентификации себя в мировой истории. История российских революций – при всем ее трагизме для всех российских народов – ярчайший контекст такого осмысления. Более горького, трагического, но и сложного аспекта в нем, чем проблема еврейства, не найти. С этой точки зрения саму постановку проблемы следовало бы приветствовать и поздравить автора с вышедшей книгой. Но повременим пока, поразмышляем…

В книге собраны, систематизированы многие факты из трагической истории положения евреев и в черте оседлости, и в годы революции и Гражданской войны. Труды по истории евреев пишутся, как справедливо заметил М. Даймонт, как правило, евреями для евреев или учеными для ученых. Читателю-еврею книга О. Будницкого или напомнит, или преподаст впервые многие, увы, хорошо знакомые факты. Что ж, «здесь ни убавить, ни прибавить, так это было на земле». Читатель-ученый эти факты знает. Во всяком случае, обязан знать.

Но у книги О. Будницкого обязательно будет и другой читатель. Вот о его восприятии книги и поведем разговор. Еврейская и русская темы в современной России пользуются крайней популярностью. Это необходимо констатировать, вспоминая времена, когда советский режим с его фальшивым интернационализмом жестко пресекал публикацию неприятных фактов как собственных деяний, так и, отдадим ему должное, многих деяний своих противников. Особенно это касалось событий и фактов революции и Гражданской войны. Теперь «овеивают» ореолом героизма, жертвенности и иного подобного всех участников этой трагедии. Найдется немало тех, кто прочитает книгу с откровенным злорадством. Кого? Чтобы ответить, стоит лишь пройтись вечером по московским, питерским, воронежским улицам. Я имею в виду не только скинхедов…

Советский режим воображал, что монографии по истории должны учить правилам хорошего тона и правильному поведению. Но и либералы, и патриоты прорвали завесу, предоставив рядовому читателю факты реальных событий. Признаюсь, поняв пафос книги с первых страниц, я стала искать, привел ли автор самые раздирающие душу факты. Привел. Я задаю себе вопрос: какую цель преследовал автор? Усовестить современного читателя? Неужели автор (как и советский режим) столь наивен? Очевидно, что сегодня общество крайне заинтересовано в анализе национальных проблем, особенно русско-еврейских отношений, как говорится, по гамбургскому счету. По сути, оно, может быть, впервые на правильном (а не том, о котором говорил А. Солженицын как о «добродушном неразличении»), но тяжком пути самопознания. Но ему нужно помочь пройти этот путь. В силу тяжкости пути с него очень легко свернуть на путь ошибочный. Общественное сознание, страдающее в немалой степени инфантилизмом, не научено критическому осмыслению. Оно не научено этому ни преподаванием истории в школе в советские времена (родители), ни, к сожалению, пока и преподаванием ее в постсоветской школе (молодежь). Чем завалены книжные прилавки? Разными Н. Стариковыми, М. Калашниковыми, С. Кугушевыми... Свои книги они называют расследованиями. Прокурорское название… Такова же и нескрываемая цель. Не способствуют они осмыслению и трудности современного реформирования России. Что слышит и видит обыватель по радио и телевидению? О российских олигархах?

Я это пишу не для того, чтобы, упаси Бог, меня заподозрили в том убеждении, что дикие факты от читателя нужно скрывать. Слава Богу, с этим покончено. С фактографической стороны у меня к книге нет претензий. Но я знаю и не менее дикие факты из истории башкирских страданий. А 40 тыс. погибших в Гражданскую войну калмыков? А 300 тыс. казахов в годы коллективизации? А сотни тысяч «наказанных народов», их жертв? А миллионы русских, раскулаченных и репрессированных, эмигрировавших, полегших в боях «своих» со «своими»? Не в центре революции и Гражданской войны стоял еврейский вопрос. Он стоял особо.

Автор пишет, что вывел из контекста анализа евреев-интернационалистов. К счастью, это ему не удалось. Но, к сожалению, только однажды на страницах книги появляется слово «мессианизм» с привязкой к цитате Н. Бердяева (с. 62). Но тем самым О. Будницкий ограничил «вертикаль», глубину анализа своего богатейшего материала в направлении, самом необходимом в сегодняшней российской атмосфере. На самом деле это очень продуктивная в методологическом и историософском отношении привязка. Российские либералы были интересны всему обществу (вспомним ночные очереди за подпиской «Нового мира») тогда, когда печатались тексты тех, высланных в 1922 г. Сопоставим эти очереди с нынешними тиражами журналов. Какова их роль в сегодняшней российской жизни? К стыду своему, я сразу и не вспомню фамилий главных редакторов!

Н. Бердяев, и не только он, хорошо понимали, о чем писали. Наверное, их подход к истории российской революции можно назвать метаисторическим. Лишь при таком подходе к российской революции центральное место в ней занимают два субъекта – русские со своим мессианским сознанием и евреи со своим мессианским сознанием. Отличия в их мессианстве не только во временном основании, но и в прагматически-содержательном.

Вначале разберемся с понятием. Бердяев говорит о мессианстве, О. Будницкий о мессианизме. Мессианство – это свойство сознания, пропитанное великой (как показывает история, как правило, утопической) идеей для достижения цели (столь же великой и столь же утопической). Мессианизм же, на мой взгляд, – это способ поведения, сформированный на базе мессианской идеи. Для того чтобы привить народу мессианизм, нужна эффективная структура (цельная система): церковь, государственная власть, школа, наконец. Их задача – извлечь из мессианской идеи полезную для системы прагматическую цель.

Мессианское сознание народа-«Богоносца», хотя и более короткий период, формировалось существенно ограниченным (идея Третьего Рима). Идея хранить христианские ценности вылилась в идею хранить территорию. Недаром самые дикие эксцессы автор находит в поведении казачества – это так понятно. Эта инверсия мессианства целенаправленно насаждалась самодержавием, церковью, государственной системой образования. Средств и механизмов манипулировать таким сознанием было в избытке. Синод до 1917 г. – это идеологическое министерство в структуре самодержавной власти. Только у него было около 40 тыс. церковно-приходских школ. Революция выставила оценку работе и первого, и второй, и третьей. Всеобщее обучение введет, увы, уже Сталин.

У «Богом избранного» народа таких мощных механизмов и средств было поменьше. Но мессианское сознание евреев хранили синагога, авторитет раввинов, собственная система образования (9,5 тыс. хедеров и иешиботов), местные органы самоуправления. Черта оседлости, увы, тоже играла свою роль: эту границу евреи (молодежь!) штурмовали с не меньшим энтузиазмом, чем французы Бастилию. Причем, в разных направлениях – в русские территории (черта оседлости хитроумно отграничивала от евреев собственно русское население) и в Европу.

Опыта взаимопонимания, взаимодействия двух мессианских сознаний и у русских, и у евреев практически не было. Черту оседлости фактически ликвидировала Первая мировая война, обстоятельство, мало способствующее взаимопониманию (и тем более, гуманности) при том, как она вообще велась. На церкви – и православную, и иудаистскую – в этом смысле рассчитывать нельзя: такова их природа. Положение церквей в России было разным. О. Будницкий оговаривает, что история русской церкви в революции изучена. Однако в России история церкви – это не история народа. То же относится и к истории властных институтов. Да, православная церковь была при власти, но иудаистская в этом отношении была свободней.

И русские, и евреи в революцию и в Гражданскую войну, каждый по-своему, принялись творить новый мир, находясь в плену собственного мессианства. Первые – едва вырвавшись из векового крепостного права, вторые – из местечковой атмосферы черты оседлости. «Разгоревшееся национальное чувство в России это стихия – и я, старый интернационалист, скажу теперь даже: святая стихия – и с ней надо считаться», цитирует сам О. Будницкий источник (с. 355–356). Писатель И.Ф. Наживин «в своеобразном покаянии в интеллигентском интернационализме», как оценивает О. Будницкий, пишет, что в основе антипатии к еврейству лежит «что-то… такое глубокое, что оно решительно ускользает от всякого исследования» (с. 355). Как у русских был разный «посткрепостной» опыт, так и в черте оседлости он был разным (был и хасидизм, но был и Вильно, снискавший название «Иерусалим на территории России»). Огромное число фактов книги свидетельствует, что совместную русско-еврейскую историю (а революция и Гражданская война и есть совместная русско-еврейская история) нельзя понять вне религиозного контекста, ощутить ее трагизм и величие, осознать ее смысл в их целостной исторической связи. Эта история не сводится только к ужасающим фактам погромов, убийств, грабежей и прочего подобного.

Ведь имелось и третье евангелие – «Капитал» К. Маркса – светское евангелие мирового коммунизма. У О. Будницкого Маркс упомянут лишь четыре раза и походя (один раз в цитате Бердяева в сноске). Но в цитате из высланного также в 1922 г. Ф. Степуна (с. 65) читаем: «Я никак не мог увидеть живого смысла в том, что внук виленского раввина и сын ковенского маклера, никогда не видавшие русской земли и русского мужика, ежеминутно ссылаясь на Карла Маркса, горячо спорят друг с другом о том, в каких формах рязанскому, сибирскому и полтавскому крестьянству надо владеть своею землею». О. Будницкий «переспоривает» цитату Степуна прекрасной цитатой из М. Винавера (с. 65), но опровергаемой большинством фактического материала его книги. Здесь как раз к месту цитата из Бердяева о том, что Маркс был прекрасный социолог, но плохой антрополог. Национальность, этот «проклятый горб и прекрасный дар», пишет Л. Улицкая в «Даниэле Штайне, переводчике» (Курсив мой. – Т. К.), «диктует логику и образ мыслей, сковывает и пеленает».

Но задача историка в «русском бунте, бессмысленном и беспощадном», равно как и в том, что «местечковые мальчики двинулись в города, чтобы стать чекистами, инженерами, поэтами, шахматистами и музыкантами», – увидеть стремление совместить идеи Нового Завета, Талмуда и «Капитала». Как много среди тех и других было мучеников и героев, к которым примкнули и искренне заблуждающиеся, и негодяи, и отъявленные преступники, начисто потерявшие человеческий облик! В сложнейшей комбинации несовместимых идей, в разгуле страстей, озверении и одичалости, отступлении от морали, тем не менее Страна Советов замышлялась как наднациональная «модернизационная империя», как преемник Просвещения и лидер Прогресса. Мы стали забывать, что этот период назывался и периодом «военного коммунизма»… И в этом качестве, как представлялось «интернационалистам» (и русским, и евреям), следовало выявить, приучить, переплавить, вовлечь в себя различный человеческий материал, который «годился для прогресса», для советско-имперского модернизационного строительства. Все, что тому сопротивлялось, отвергалось. Оно клеймилось как «буржуазные» пережитки и зачастую прямо репрессировалось. В. Маяковский не случайно писал: «Наш Бог – бег».

Огромное количество исторических фактов для реализации остро актуального и крайне необходимого читателю-обывателю подхода в книге О. Будницкого есть. Но он свернул с пути, который с «русской» стороны отчасти разработал Бердяев («Истоки и смысл русского коммунизма»). У О. Будницкого это путь фактического выяснения: кто больше перед кем виноват? Русские перед евреями или евреи перед русскими? Это путь – оценочный, по сути – современная инверсия классового подхода, не приближающаяся к заповеданному одним еврейским интеллектуалом – Б. Спинозой: не плакать, не возмущаться, а понимать… По сути, это путь, унижающий и саму идею мессианства, этот источник великого вклада и евреев (тысячелетиями), и русских (столетиями) в мировую культуру, в универсальные ценности, в идеи социальной справедливости, в прогресс. Опыта, без которого и еврейская, и русская истории начала XX в. превращаются в историю обид и выяснения отношений уже и в XXI в. В данном случае – еще на одной территории и в избранные автором годы, пусть и ставшие неким рубежом в некой региональной истории.

Поздравим-таки автора: О. Будницкий написал книгу, о которой будут горячо спорить. Но читателю пока еще самому придется искать ответ на вопрос, почему дорога, казалось, ведшая в рай, оказалась трагически кровавой и тупиковой.

Т.Ю. Красовицкая

 

«Прошлое не было бы настолько актуальным, если бы не было таким настоящим», – именно такую сентенцию следовало бы применить к истории «еврейского вопроса в России». Последнее время как в России, так и в Украине значительно усилился научный интерес к проблеме «вживания» евреев в российское пространство и в особенности к роли евреев в Русской революции начала ХХ в.

Именно к таким изысканиям относится и книга О.В. Будницкого.

Взяв ее в руки, с надеждой ожидала новизны авторского виденья, портретной галереи видных еврейских деятелей у «красных» и у «белых», но при первом же перелистывании бросилось в глаза: тот же, привычный уже за много лет, визуальный ряд из «украинского материала» (погромы в Черкассах, Житомире etc.). И отрадно было, вчитываясь в материал, отметить, что автору все же удалось отойти от привычных стереотипов, найти свой путь через тернии исторических событий и, в частности, акцентированно высветить судьбы конкретных людей.

Сложность изучаемой проблемы состоит в том, что она как будто бы лежит на поверхности, всем понятна, но вместе с тем сопряжена с улавливанием чего-то невидимого, подспудно понятного, но и недоступного. Поэтому и реакция на восприятие написанного О.В. Будницким несколько хаотична: от положительной оценки большинства высказываемых соображений и сформулированных тезисов до разочарования недомолвками и передергиванием отдельных фактов.

Объективность историка apriori субъективна, ибо зависит от «степени погружения в эпоху», личной сопричастности к событиям (даже если это событие временно-пространственно удаленно от настоящего), разносторонности источниковой базы, целей, которые ставит перед собой исследователь. Уже само название книги неадекватно расставляет акценты, поскольку и сам автор так построил каркас работы, что напрашивается само по себе утверждение: российские евреи не «между красными и белыми», а «и у красных, и у белых». Украинский историк прибавил бы: «и в украинском национальном движении».

О.В. Будницкий пытался максимально быть объективным как в фактографии, так и в обобщениях. Но все же ему не удалось избежать некоторой двусмысленности в выводах, предвзятости в подборе и описании фактов.

«Еврейский вопрос в России» следует рассматривать, на наш взгляд, в контексте общеисторической судьбы еврейского народа. Соизмеряя составную «присутствия» в России с мировыми тенденциями и особенностями развития еврейского народа вообще. А отсюда – было бы справедливо взаимоотношения России как государства и российского общества с евреями начинать со времен Петра I и реформ Феофана Прокоповича, то есть со времени становления России как современного государства на геополитической карте мира и его роли в мировой политике. Поскольку понять многие вопросы взаимоотношений на национальной почве невозможно без анализа перспективности взаимного развития или наоборот. Например, поиск евреями «модели» виденья мира и своего места в нем, с одной стороны, и российская составляющая – с другой. Насколько они совпадали или противоречили друг другу, а возможно, и конкурировали.

Ко времени Первой мировой войны и общереволюционного изменения мира в России сложилась особенная ситуация. О.В. Будницкий показал ее истоки и исторический контекст вопроса. Особенности национальной самоидентификации евреев (от внутренних порывов – до внешнего проявления) не давали им возможности (а во многом и шанса) на укоренение в местных (национальных) территориях и общественной жизни на всей вертикали иерархической лестницы. Нужны были «модернизация» внутриеврейских ресурсов (национальных, культурных, личностных) и получение возможности для внешнего проявления и укрепления именно в государственно-бюрократическом смысле, что давало бы постоянство и перспективу. Такую возможность давал интернационализм как завуалированная форма соответственного «внедрения», он и стал удобным прикрытием истинных мотивов.

«Пролетарский интернационализм» также давал возможность проникать в российскость через внешние проявления: знание русского языка, «вживание» в русскую культуру (и в то же время «творение» своей русской культуры), изменение вероисповедания, фамилий (автор приводит достаточно примеров). Все это в действительности подрывало основы национальной еврейской культуры и традиций, но зато давало гораздо больше возможностей для самореализации через власть. И именно борьба за власть в России стала для евреев той перспективой, перед которой даже людские жертвы своих соплеменников не стали преградой. На этом пути все средства оказались хороши и доступно-применимы. Это не означает исключения из правил и самоотверженной преданности некоторых еврейских лидеров принципам справедливости и демократии, но они, к сожалению, оказались в меньшинстве. Хотя сам О.В. Будницкий подводит читателя к подобному выводу, но все же констатирует, что «позднее евреи играли более заметную роль в русской революции, но никогда – решающую» (с. 69). Это так, если опираться на исключительно количественную представленность в партийно-политическом спектре общественной жизни, но несколько иначе, если учитывать весь ресурс – как внутренний, так и внешний.

Автор указывает: «На представительство еврейского народа не могла претендовать ни одна еврейская социалистическая партия, так же как, впрочем, никакая другая политическая группа. Очевидно и другое – решение «еврейского вопроса», как казалось многим, было связано с успехом русской революции» (с. 63), и большевиков в частности. Пытаясь показать евреев по различные стороны баррикад (условные для них), О.В. Будницкий в то же время справедливо подчеркивает: «В случае с евреями можно было быть уверенным хотя бы в одном – другого выбора, чем советская власть, у них не было» (с. 136). И это действительно так. Революция стирала с политической арены Россию монархическую (по сути антиеврейскую на государственном уровне с ее «зоной оседлости», различными запретами и ограничениями, «отсутствием присутствия в армии» и т.д.), подрывала основы православной веры (не будем вдаваться в подробности идеологических противоречий) и ограничивала возможности ее влияния на международном уровне; открывала путь для возрождения еврейского государства в Палестине, а идея мировой революции также давала шанс евреям объединиться. Эти «революционные» задачи не могли выполнить «белые» (через несовместимость перспективы), тем более «украинские демократы» с идеей национально-персональной автономии. Они могли быть реализованы только властью диктатуры, коей стала имитируемая «диктатура пролетариата» – диктатура аморальности, обмана и стяжательства, подкупа и выгоды. Сущность способов реализации именно такого сценария очень подробно и убедительно показал украинский историк С. Билокинь (См.: Білокінь Сергій. Масовий терор як засіб державного управління в СРСР (1917–1941): Джерелознавче дослідження. К., 1999. – 448 с.).

Вывод О.В. Будницкого о том, что «правительство Врангеля оказалось единственным среди белых правительств, которое пыталось последовательно вести борьбу против антисемитской пропаганды» соответствует действительности. Более того, политика Врангеля в национальном, аграрном вопросах, хотя и не была реализована, но на уровне пропагандистском выгодно отличалась от политики всех остальных «белых» властей. «Личностное измерение» правительства Врангеля показывает, что среди тех, кто влиял и определял политику, были как русские, так и украинцы (М. Бернацкий, Г. Вернадский, А. Драгомиров, В. Кирей, А. Кривошеин, Н. Котляревский, П.Савицкий, А. Сахно-Устимович, М. Чубинский и др.). Они искали пути выхода из сложившейся ситуации, они нащупали точки соприкосновения с украинским национальным движением, но оказались бессильными в средствах и способах борьбы за власть.

Никакой другой тип власти не смог бы дать евреям больше, нежели большевизм, и, как ни парадоксально, никакая другая власть, наверное, не забрала у евреев больше, нежели большевизм. Ибо большевизм лишил их имени и традиции, собственной культуры, заменив их советскостью, искусно вытканной и приспособленной к собственно еврейскому мироощущению. С.М. Дубнов образно записал в дневнике: «Мы почувствовали свет и тепло нового светила» (с. 71). «Новым светилом» для российских евреев стала власть. Но власть, полученная евреями в России, как оказалось, излучала не только свет и тепло, но и болезненно обжигала и безжалостно уничтожала. Тем не менее Россия для евреев вследствие победы большевиков в революции и Гражданской войне стала «приобретенной» отчизной, реальным жизненным пространством для самореализации и самоутверждения.

Рассматривая деятельность евреев у «белых» и у «красных», О.В. Будницкий совсем упустил такой немаловажный фактор, как «специфическая работа» евреев – большевистских представителей в разных странах мира. Разветвленную и активно работающую агентурную сеть в Берлине, Константинополе, Белграде, Париже, Лондоне в среде «белого» и украинского национального движения русские евреи развернули со второй половины 1918 г. (после поражения большевиков в 1-й украинско-большевистской войне). Общеизвестна роль В. Коппа (Копелевича) в Берлине, Л. Бармаша в Берлине и Константинополе, а сколько еще подобных лиц осталось за кулисами... Не заинтересовался автор и теми, кто был завербован большевиками из среды «белых». Такие лица работали как на Украине, так и в столицах мира. Дезинформация – один из способов победы над противником. Цинизм применяемых способов дезинформации не знал границ. Особенно преуспел в этом Троцкий, посылая военные отряды на Украину, да и позже, составляя информацию о погромах. А российским дипломатическим представителям за границей В.А. Маклакову и А.В. Заку оставалось только отбиваться от нападок и размышлять о борьбе Добровольческой армии с проявлениями антисемитизма (с. 386–387). Как ни парадоксально, но борьба с этим явлением стала также оружием в руках большевиков на пути продвижения к власти.

Симптоматична реакция мирового еврейства на упования российских политиков на помощь в борьбе с большевизмом в Париже и признание Л. Вольфа – представителя английского еврейства. «Как религиозная община евреи не имеют ничего общего с политикой, и с этой точки зрения никто из присутствующих не имеет права сказать, что иудаизм ближе к той или иной политической партии в России» (с. 379). Вместе с тем он выразил опасение, что «публикация антибольшевистского манифеста спровоцирует контрманифест от имени другой группы евреев». Евреи несут ответственность в такой же мере, как и остальные, за все то, что происходило в России во время революции и Гражданской войны. Историческая закономерность вызова и ответа на него вылилась в невероятные испытания для самого еврейского народа и для всех других народов, втянутых в «русскую смуту».

Красной нитью проходит через книгу тема погромов и антисемитизма. Об этом уже много написано историками, но так и не удается понять истинные истоки жестокости и «бесценность» человеческой жизни в условиях революции и Гражданской войны, когда сила решала все, а цинизм по отношению к человеческой жизни стал беспредельным.

Заслугой автора является то, что он посмотрел на эту проблему с разных точек зрения, охарактеризовал источниковую базу, углубил и расширил виденье вопроса. Но говоря о погромах в Украине, использовал те же, устоявшиеся в российской и еврейской историографии, подходы. То же самое касается и утверждения автора о том, что полевение Бунда связано с погромами на Украине (с. 445–446). Не с погромами, а, во-первых, с началом 2-й большевистско-украинской войны (декабрь 1918 г.) и, во-вторых, с победой революции в Венгрии (Бела Кун).

Важный вопрос, который О.В. Будницкий поставил перед собой и перед всеми – была Россия родиной для евреев или мачехой? (с. 171–173), – так и потонул безответно на многословных страницах книги.

В. Пискун (Украина)

 

Книга О.В. Будницкого напоминает экскурсию, что водят по своим родовым гнездам в Европе отпрыски некогда владетельных, но ныне оскудевших фамилий. Историю – чуть не от сотворения мира – приспосабливают они, чтобы служила подходящим фоном для повествования о безупречно славных предках. Достоверностью излагаемого не озабочиваются, недоумения иных из плебеев-экскурсантов бесстрастно «не слышат» и, утомляя подъемом на самую высокую башню, небрежно минуют действительно интригующие, накрепко запертые двери – то ли в застенки, то ли в гардеробные со скелетами в шкафах. А посетителям надлежит уважать право хозяина на тайну частной жизни и разделять его рациональное убеждение, что история историей, но надо ведь по счетам платить, заботиться о крыше, фасаде, налоге на наследство, наконец... Privacy, господа!

Аналогия была бы полной, но 500-страничный текст доктора исторических наук далеко не столь безобиден, как враки гида-дилетанта, а история Гражданской войны в России – не предмет чьей бы то ни было приватизации.

Труд О.В. Будницкого – обоснование его утверждения, что «только евреев в Гражданской войне убивали за то, что они евреи, независимо от пола, возраста и политических убеждений» и что «погромы эпохи Гражданской войны явились предвестием» Холокоста (с. 343).

Оставлю на профессиональной совести автора утверждение, что за национальную принадлежность в годы Гражданской войны убивали «только евреев». Напомню об армянах, тысячами убиваемых в 1918 – 1919 гг. азербайджанцами и турками, об азербайджанцах, истребляемых тогда же армянами, а также о русских, вырезаемых по окраинам бывшей империи именно за то, что они русские: на Украине, Северном Кавказе, в Туркестане, Бухаре, Хиве...

Важнее в данном случае тезис о еврейских погромах времен Гражданской войны как «предвестии» Холокоста. В основе он не нов. Но отдадим должное прямоте О.В. Будницкого: он впервые провозгласил это без каких-либо стыдливых оговорок. Если прежде речь велась о «Холокосте украинского еврейства» (Д. Роскис), о том, что «в некоторых отношениях... погромы сопоставимы с Холокостом» (А. Гринбаум), что «стихийные грабежи и убийства оставили по себе наследие, которое двадцать лет спустя привело» к Холокосту, о чем писал Р. Пайпс, справедливо подчеркивая, что именно тогда возник «вопрос о связи еврейства и большевизма», то О.В. Будницкий убеждает читателя: Гражданская война стала предшественницей Холокоста для в с е г о российского еврейства, намертво зажатого между красными и белыми и истребляемого ими. А в подтексте – вывод: погромы, убийства, тотальный зоологический антисемитизм русских вовсе не зависели от их идеологических предпочтений. Таким образом, следуя логике автора, если немцы после Второй мировой «очистились» от юдофобии как только избавились от идеологии гитлеризма, то русским такой благодати никак не сподобиться. Вот об этом-то, по сути, все 500 страниц книги.

Фактически они потребовались О.В. Будницкому, чтобы сказать то же, что один из персонажей И.Э. Бабеля сформулировал в двух фразах: «Разве со стороны Бога не было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучились, как в аду? И чем было бы плохо, если бы евреи жили в Швейцарии, где их окружали бы первоклассные озера, гористый воздух и сплошные французы?»

Поэтому претенциозное название книги только поначалу выглядит всего лишь претенциозным («ради красного словца...»). В действительности заголовок точно выражает суть авторского замысла, возвращая к вопросу «кто виноват?» Автор, в сущности, вдохновляется тем же, в чем в 1920-х упражнялись многие, «героически рубившиеся» в обозах Гражданской. Тем, от чего уже тогда предостерегал мудрый Г.В. Гессен, приступая к изданию своего «Архива русской революции»: «Нет, пожалуй, более вредного и праздного занятия, чем искать... правых и виноватых. Никакой натяжки нет в том, если сказать, что виноватых нет, или еще вернее, что мы все виноваты...»

К задаче обоснования своих утверждений О.В. Будницкий подошел с легкостию необыкновенной. Так, он позволяет себе весьма ответственные заявления и обобщения о вооруженных силах – и красных, и белых, – имея самые приблизительные представления об их устройстве и деятельности, личностях военачальников, настроениях рядовых. И не удосуживаясь даже ознакомиться хотя бы с самыми необходимыми на сей счет документами, хранящимися в РГВА. Не востребован им и значительный массив документальных публикаций, без учета которых сегодня просто немыслима выработка полноценных представлений о тех сюжетах истории государственного и военного строительства, национальной политики и межнациональных отношений эпохи Гражданской войны, что прямо соотносятся с проблематикой книги. В этом числе оказались ранее секретные документы В.И. Ленина, VIII съезда РКП(б), повестки заседаний Политбюро ЦК, протоколы СНК, ВСНХ, РВСР, информсводки ВЧК о политико-моральном состоянии советского тыла, переписка большевистских «вождей», письма «во власть» рядовых граждан и т.п. Проигнорированы даже справочники по истории Красной и белых армий и современные специализированные энциклопедические издания.

Ничем не оправданное и никак не поясняемое автором это откровенное пренебрежение не восполнить ни обильными ссылками на высказывания и оценки зарубежных авторов, ни лавиной пространных цитат из воспоминаний современников. Уместно вспомнить меткое замечание Б.А. Слуцкого: «Мемуары не история, а эпос, только без ритма. Разве эпос может быть справедливым?»

Но О.В. Будницкого «справедливость», то есть непредвзятость источника, беспокоит явно в последнюю очередь. Поэтому, например, без каких-либо оговорок – лишь бы «в строку» – используется подчас информация откровенно сомнительного свойства. Вроде «характерных и отчасти забавных», по заверению О.В. Будницкого, эпизодов, известных лишь со слов В. Севского (с. 121, 452–453). Этот фельетонист-пасквилянт, сотрудничавший в прессе Белого юга, очевидно, принадлежал к числу поклонников «еврейских анекдотов». Во всяком случае, его «известия» об антисемитизме красных, что небрезгливо подобрал О.В. Будницкий, выдержаны в соответствующем духе. И не более правдоподобны. Если уж на то пошло, куда респектабельнее было обратиться к творчеству другого современника и очевидца событий, причем гораздо более авторитетного, – Арк. Аверченко. У него отыщутся вполне подходящие пассажи. Например: «Если русскому... запеть “Интернационал”, он сейчас же начинает вешать на фонаре прохожего человека в крахмальной рубашке и очках...» Это вполне укладывается в задаваемые автором представления об этнокультурных особенностях русских.

Подобранная О.В. Будницким источниковая база, на которой он основывает свои построения, используется весьма своеобразно. Особенно впечатляет эквилибристика вокруг якобы антисемитизма выдающегося православного мыслителя-гуманиста С.Н. Булгакова. Аккуратно процитировав свидетельство В.А. Маклакова, что отец Булгаков – «определенный противник погромов», и дополнив это ссылкой на А.В. Карташева, который характеризовал личность Булгакова как «благородное, вершинное достижение русской культуры», автор, однако, «развивает сюжет»: будто бы в «эмигрантской печати появились сообщения о погромных проповедях Булгакова и даже о том, что их тексты расклеиваются в виде прокламаций». А затем, не вдаваясь в выяснения, заключает: «каково было содержание “прокламаций”, п р и н а д л е ж а в ш и х (Разрядка моя. – А. К.) перу Булгакова... судить трудно, ибо их тексты не сохранились» (с. 272–273). Вот и еще аргумент в пользу тезиса о природном антисемитизме русских.

Вполне определенный оттенок придан личности А.И. Деникина знаковой для Белого движения. Автор подчеркивает, что это был «один из самых прогрессивных российских военачальников» (с. 165), причем «самый лояльный по отношению к евреям» (с. 212). Но, оказывается, тоже замаскировавшийся антисемит. От инсинуаций относительно участия в «погромной агитации» в этом случае автор предусмотрительно воздержался: все же реальные действия главкома ВСЮР документированы несравненно полнее, нежели бытие философа-беженца. Да и ссылка на анонимные «сообщения эмигрантской печати» здесь явно не проходит. Зато у одного из почтенных мемуаристов – князя П.Д. Долгорукова – отыскалось-таки упоминание, как грубо-пренебрежительно отреагировал генерал на предложение содействия со стороны некоего И.С. Шнеерсона. Якобы «резолюция Деникина» гласила: «Никаких Шнеерзонов» (с. 212).

Находка так возрадовала О.В. Будницкого, что он озаглавил ею один из разделов своего труда и сделал стержнем обобщения: «Эта фраза Деникина [Может, все же Долгорукова? – А. К.] вполне может служить эпитафией к “взаимоотношениям” евреев и Добровольческой армии...» (с. 212)

Слов нет – взаимоотношения складывались прискорбно. Но для понимания подоплеки этого, раз уж дошло до обобщений, стоит обратить внимание на «сущую мелочь»: «Шнеерзон» предлагал себя армии не бойцом на передовую, но поставщиком продовольствия. А махинации, творимые по интендантской части коммерсантами-«доброхотами», в том числе и из евреев, имели давнюю скандальную известность. Напомню, что тот же И.Э. Бабель, цитируемый автором весьма избирательно, со знанием дела писал о «банкирах без роду и племени, выкрестах, разжившихся на поставках», что «настроили в Петербурге множество пошлых, фальшиво-величавых замков». А барон Н.Е. Врангель (его содержательные мемуары относятся к числу многих, которые автор не стал использовать), столкнувшись с реальностями продовольственных поставок в армию еще в ходе войны 1877 – 1878 гг., пришел к выводу: «Чтобы иметь дело с интендантами, надо быть либо сумасшедшим, либо мошенником». Русско-японская и мировая войны дали множество примеров вопиющих злоупотреблений со стороны поставщиков, «работавших на оборону». Предметно известные русскому генералитету, они побудили Деникина, человека щепетильного и бескорыстного, к подозрительности в отношении снабженческих операций торговцев, обусловили его убежденность в корыстолюбии всех поставщиков независимо от национальности.

Но О.В. Будницкий внимания на взглядах и репутации генерала-бессребреника не акцентирует (просто не знает их?) и совершенно умалчивает о репутации на сей счет конкретного «Шнеерзона».

Ко всему этому маститый автор начинил текст ни на чем не основанными обобщениями, которые порой просто изумляют изощренностью при всей их внешней простоватости.

«...Главным источником антисемитской пропаганды, временами принимавшей совершенно поджигательский характер, стала православная церковь, точнее (!) отдельные священнослужители» (с. 268). Это – об одном конкретном священнике – В.И. Востокове. «...Антиеврейское насилие... начинает исходить именно от власти, точнее (!) от тех сил, которые претендовали на то, чтобы быть центральной властью» (с. 372). А это – об эпохе тотального развала государственности, когда чуть не в каждом уезде имелись претендующие на центральную власть.

Так обстоит дело с источниками и их авторской интерпретацией.

Теперь об объекте исследования.

Профессионалу-историку, каковым и является автор книги, несомненно, ясно, что в любой, а тем более гражданской, войне основные жертвы неизменно несет мирное население. Эту ужасную закономерность тысячекратно подтвердила и Гражданская война в России. В 1917 – 1920 гг. «между красными и белыми», то есть между наиболее активными и организованными сторонами трагедии, пребывало абсолютное большинство население страны. Беззащитное, разобщенное, ограбляемое, унижаемое, насилуемое, убиваемое. Страдающее и вымирающее повсеместно и без национальных различий. В том числе, несомненно, и большинство российских евреев. Осознавая все это, казалось бы, невозможно настаивать на исключительно этническом критерии выявления тех, кто тогда оказался в наиболее уязвимой («между...») позиции. А если и так, то скорее уж о восставших в 1919 г. башкирах или о немцах-колонистах Северной Таврии в 1920 г. позволительно сказать, что они были «между красными и белыми».

Но кого же разумеет О.В. Будницкий, когда говорит о «российских евреях», которые стали, по его мнению, исключительными жертвами Гражданской? Может, именно мирных обывателей местечек, городских ремесленников, мелких буржуа, рядовых служащих и интеллигентов? Ничуть не бывало. Все эти «маленькие люди» интересуют автора исключительно статистически: в виде сводных и округленных цифр жертв погромов. И ни слова искренней скорби по этим слабым и беспомощным, ни в чем не повинным, ни за что замученным не найти в тексте. И даже не почувствовать. Менее всего этот пухлый том пригоден в качестве эпитафии истинным мученикам, а равно и безвестным героям. Всего-то и хватило – на саркастическое замечание, что раз евреи были в составе большевистского руководства, то следовало в отместку искалечить еврея-сапожника, изнасиловать его жену и убить ребенка. Сарказм характерный. Но от профессионала-историка стоило ожидать хотя бы попытки оценить, как эти действительно бессмысленные злодейства увязываются с бесконечной чередой злодейств не менее «логичных». Например, убийством в 1918 г. более 800 петроградцев «в ответ» на убийство одного конкретного М.С. Урицкого одним конкретным Л.И. Каннегисером. Или массовыми расстрелами в 1919 г. в Москве «в ответ» на убийство германскими офицерами в Берлине «вождей германского пролетариата Карла Либкнехта и Розы Люксембург». Это – о жертвах и «логике» Гражданской войны.

Во введении О.В. Будницкий предусмотрительно сделал «книксен» своим неизбежным критикам, заявив, что, действительно, еврейская трагедия – лишь часть тогдашней общероссийской, что в числе евреев были и жертвы, и палачи, и что о них, разделенных на различные группы, «невозможно говорить “вообще”» (с. 8–9). Только вот заявление это, как и прочие правильные слова, осталось декларацией, прямо расходящейся с основным содержанием книги. Введение, замечу, выглядит написанным совсем к другой книге. В действительности автор говорит именно о «евреях вообще», по мере надобности имея в виду то традиционалистски-религиозных иудеев, то «отказавшихся от религии предков», «ассимилированных» в разной степени. В том числе не только о носителях, но и деятелях русской культуры. А также о тех, кто «интернационалистски» не придавал своему еврейству никакого значения (как многие советские властители), либо же подчеркнуто от своих корней отрекся (как командир Красной армии Т.С. Хвесин). Зато искусственно и напрочь выведена за пределы внимания влиятельная группа немецких, австрийских, венгерских «зарубежных интернационалистов», а в действительности – мадьяризованных и германизированных европейских евреев во главе с палачом Крыма Бела Куном.

Соответственно, автор полностью развязывает себе руки для жонглирования фактами, оценками, соображениями, предположениями и, наконец, утверждениями по поводу места и роли евреев в Белом движении и в строительстве большевистского режима.

Что касается белых, то в одном с автором можно согласиться: в Вооруженных силах на юге России действительно предпочитали евреев на службу не брать. Но распространять аналогичное представление на остальные белые армии достаточных оснований у автора нет. Вообще его экскурсы за пределы относительно освоенного им региона малоудачны. Примером может служить «николаевский [-на-Амуре] инцидент» 1920 г., вопреки известным фактам представленный автором прежде всего в виде еврейского погрома.

Возвращаясь к ВСЮР, отметим, что О.В. Будницкий приводит факты участия, несмотря ни на что, отдельных представителей российских евреев в материальной и политической поддержке Белого движения и в боях в составе белых формирований. В том числе в качестве соратников генерала Л.Г. Корнилова по «Ледяному» походу. Иначе говоря, признает, что и в среде белых евреи были.

Однако это обстоятельство буквально топится в красочных описаниях тех преследований, которым белые подвергали искренне стремившихся в их ряды евреев – военных и политиков. Общее впечатление, которое складывается при чтении соответствующих разделов книги, вполне однозначно: автор настойчиво старается убедить читателя, что вовсе не политические, культурные, духовно-патриотические соображения стали причинами отторжения единомышленников-евреев, – главным неизменно выступал антисемитизм белых русских, иррациональный, всеобщий и неодолимый.

Красным уделено значительно меньше внимания: две сравнительно небольшие главы – «Большевики и евреи» и «Евреи и Красная армия». По существу, и в той и в другой основное место занято рассуждениями о «красных» погромах. О руководящем участии евреев в создании большевистского режима сказано невнятно. Хотелось бы напомнить, что на вершине большевистской пирамиды находились вовсе не наркомы, о которых пишет О.В. Будницкий. А большевистская властная элита вовсе не ограничивалась теми десятками персонажей, среди которых он подбирает единичные (что ему и требуется) примеры участия евреев в руководстве жизнью Советской России. Если не лукавить, говорить надо о весьма значительной массе партийных, военно-политических, административных и, наконец, чекистских руководителей, которые в тогдашних условиях быстро сорганизовались в многочисленные региональные и ведомственные группы. О.В. Будницкий сознательно или по неведению обходит вопрос, кто возглавлял эти группы.

По сути, речь о том, кто в тех конкретных условиях буквально распоряжался жизнью и смертью каждого человека в каждой губернии, каждом уезде, был «царем, богом и воинским начальником» повсеместно – от волости до отрасли. Поэтому простой констатации того, что да, действительно, в ЦК партии большевиков было несколько евреев, совершенно недостаточно для суждения о существе дела. Источники (не заинтересовавшие автора) убедительно свидетельствуют, что уже в 1918 – начале 1919 гг. весьма значительную часть руководителей не только центральной, но и – что особенно важно! – местной власти составляли именно евреи. Среди них: первые секретари губкомов и укомов партии, председатели тыловых и прифронтовых ревкомов, губернских и уездных исполкомов Совдепов, ревтрибуналов, руководители всевозможных чрезвычайных снабженческих и заготовительных органов, чекистских органов, наконец.

Та же самая картина наблюдалась повсеместно и в вооруженных силах Советской России. Не только в Красной армии, но и, к сведению О.В. Будницкого, в Красном флоте, войсках внутренней охраны, Продовольственной армии, а также многочисленных «частях особого назначения» всех губерний, уездов и городов. Источники, помогающие увидеть эту картину, – не за семью печатями.

Учитывая все это, разделы книги, посвященные пребыванию евреев в рядах красных, могли бы быть куда более объемистыми и объективными. Но совершенно очевидно, что автор сознательно ушел от противоречащего его установкам материала. Ведь главным для него было доказать трагичность и безысходность положения «евреев вообще».

Этот мотив неизменно звучит на всех страницах куцей главки «Евреи и Красная армия». Здесь автор не в материале. Он путает партизанские отряды с частями регулярной Красной армии, Красную армию Советской Украины с РККА Советской России, смешивает различные понятия и пытается судить о процессах в уже объединенной с июня 1919 г. 5-миллионной Красной армии на материалах караульных взводов. Глава явно понадобилась как своего рода замковый камень, чтобы удержать весь «свод» авторского замысла. Действительно, нельзя же говорить о евреях «между красными и белыми», не показав красных.

Так или иначе, специфика источниковой базы и авторской аргументации особенно сказалась на этой главе. На ее недостатках принципиально важно остановиться подробнее. Ибо, несмотря на скромный объем текста и достоверной информации, именно здесь сосредоточены самые значимые обобщения автора.

Многогранную тему «Евреи и Красная армия» автор рассматривает исключительно односторонне, упрощая и уплощая. Все сводится к «”победам” красных частей над еврейским населением» (с. 453) и «проблеме призыва евреев в Красную армию» (с. 438). Причем призыв превратился в проблему будто бы исключительно из-за неискоренимого антисемитизма, «свойственного бойцам Красной армии» (с. 448). Куда честнее было бы назвать главу «Евреи и антисемитизм Красной армии».

Открывает главу нарочито подробное повествование о попытках еврейских организаций в 1919 г. привлечь наконец-то евреев в строевые части Красной армии. Разговорно-бумажная эта работа действительно очень показательна. Но только своей пустопрожностью и микроскопическими результатами. Зато ее живописание позволило автору буквально утопить в словах стержневой вопрос – место и роль евреев в Красной армии.

Автор утверждает: «Установить, сколько евреев на самом деле служило в Красной армии, довольно затруднительно. Статистики по национальному или вероисповедному принципу не велось» (с. 447). Это не так. И статистика по национальному принципу велась, и установили, сколько евреев служило в Красной армии, довольно давно. Еще в начале 1980-х при исследовании социального и национального состава РККА выяснилось, в частности, что по состоянию на 1-е января 1921 г. доля евреев в личном составе большинства войсковых объединений не превышала 0,3 % и лишь в тех, что дислоцировались на территории Украины, достигала в среднем 1,6 %. При тогдашней штатной организации стрелковых соединений РККА это означало в среднем по 3 – 16 человек на бригаду или 9 – 42 на дивизию. А судя по сводным данным о командном составе и о награждениях периода Гражданской войны, распределялся этот национальный контингент отнюдь не в пользу строевых подразделений. Прежде всего обращает на себя внимание процент евреев в составе руководящих военно-политических органов. Во фронтовом и армейском звеньях (РВС фронтов и армий) он составлял соответственно 6,5 и 12,3 %, в дивизионном (военкомы) – 10,2 % в стрелковых и 5,6 % в кавалерийских дивизиях. Это без учета политотделов, политкомов штабов и управлений. Кстати, строевые командиры-евреи в числе командующих фронтами отсутствовали, среди начдивов и наштадивов – их буквально единицы, среди командармов – лишь один (8-й армией с октября 1919 по март 1920 гг. командовал, и не слишком удачно, Г.Я. Сокольников). И еще в единичных случаях имело место «временное исполнение должности» строевых начальников их политкомиссарами на срок от двух дней до двух месяцев. А в числе награжденных орденом Красного Знамени за 1919 – 1921 гг. в общей сложности из 57 военнослужащих-евреев лишь 7 были рядовыми красноармейцами (включая одного курсанта). А вот политработников различных уровней – 21, то есть втрое больше. Остальные служили на различных командных и административных должностях, включая медперсонал и «состоящих для поручений при...». И в этом случае соответствующие источники и исследования – не за семью печатями.

Таким образом, основная масса красноармейцев-фронтовиков не видела в своей среде евреев-бойцов, знала единицы евреев-командиров, но много слышала о евреях-политработниках. Ведь если не романтизировать «комиссаров в пыльных шлемах», надо признать: командир на передовой часто действовал по принципу «делай, как я», а политработник обычно слал из тыла бумаги с указанием «делай, как я тебе сказал». Авторитета у бойцов это не приносило никогда и никому.

Уйдя от выяснения и осмысления места и действительной роли евреев в Красной армии как одного из факторов возникновения антисемитизма среди красноармейцев и трагических последствиях его роста к 1920 г., автор смещает фокус внимания на погромы, по его утверждению, «практически ничем не отличавшиеся от деникинских» (с. 479). Те, что учинили бойцы 1-й Конной армии во второй половине сентября 1920 г. в ряде местечек Полтавской и Волынской губерний. Вспышка «антиеврейских (переплетавшихся с антикоммунистическими) настроений» среди конармейцев преподносится исключительно как неизбежный результат исконного антисемитизма казаков и крестьян Дона, Кубани и Ставрополья, из которых по преимуществу и состояли самые боевитые полки 1-й Конной (с. 480–490).

Между тем именно тогда ставшие популярными у части первоконников лозунги типа «Идем почистить тыл от жидов», цитируемые самим О.В. Будницким, наводят на мысль, что инициирующий импульс для антисемитских эксцессов дала как раз ситуация в тылу, где на крови, пролитой в боях первоконниками, упрочивалась власть большевиков. Та самая власть, которая погнала уцелевших победителей «беляков» на польские пушки и пулеметы ради какой-то неведомой им «мировой революции». Та, которая, едва очистили от деникинцев Северный Кавказ, начала насильно отбирать по продразверстке последнее, что еще оставалось в разоренных хозяйствах красных бойцов, обрекая на голод их стариков-родителей, жен и детей. Та, наконец, которая расстреляла их первого и любимого командира Б.М. Думенко. Именно эта власть должна была уже прочно ассоциироваться в их сознании со звучными еврейскими фамилиями, что чуть не ежедневно приходилось слышать в приказах, зачитываемых перед строем, и от политбойцов, перечитывающих им советские газеты. Вот и случилось, что случилось: насилия и ложь «комиссародержавия», тяжелейшие потери, позор и бедствия доселе небывалого разгрома и отступления вызвали вспышку ненависти к «жидам в тылу», которая обрушилась на несчастных местных жителей – евреев и не только.

Подчеркну, что ни в коей мере не клоню здесь к самомалейшей попытке оправдания погромщиков и убийц. Кара, которую часть из них понесла по приговору трибунала в том же 1920-м, быть может, даже недостаточное возмездие за мерзкие злодеяния. Во всяком случае, подобным преступлениям нет и не должно быть оправданий. Но точно так же и «объяснение» тех условий – социально-культурных, военно-политических и т.п., – которые превратили бойцов в преступников, не может и не должно быть ложным. Необходимо объективно, в реальном историческом контексте рассмотреть, что же в действительности взращивало антисемитизм в сознании рядовых красноармейцев и вышедших из их же среды командиров, что сплетало его в тугой узел с антибольшевизмом. Сделать это О.В. Будницкий даже не попытался.

Его обращение к действительно черным страницам истории 1-й Конной и трагедии жертв тогдашних погромов сродни журналистскому смакованию «жареного» и сводится к воспроизведению единичных цитат из дневниковых записей ряда современников и поверхностно-фактографических публикаций. Это позволило представить трагические события в заранее заданном свете, избавив от труда и с с л е д о в а н и я той исторической реальности, в которой расцвели антисемитские настроения в 1-й Конной в конце лета – начале осени 1920 г. (И для верности масштаба подчеркну: в 1-й Конной, но не во всей Красной армии.)

Для такого исследования – всестороннего и объективного – давно и исчерпывающе доступны все необходимые архивные источники, в том числе документы Политуправления РВСР, штаба, РВС и политотдела 1-й Конной. Дело лишь за исследователем, готовым и способным к непредвзятому их осмыслению и интерпретации. Уже простое знакомство с хранящимися ныне в РГВА материалами, полагаю, предостерегло бы О.В. Будницкого от легковесно-безответственных суждений вроде того, что «части Красной армии, особенно в период неудач, иногда компенсировали поражения от белых “победами” над еврейским населением» (с. 453).

Факт сурового наказания погромщиков из числа первоконников побудил О.В. Будницкого одобрительно отозваться о «беспощадной расправе» большевиков с антисемитами в рядах Красной армии (с. 493). Однако в книге почему-то не нашлось места даже для упоминания о с а м ы х ярких проявлениях этой действительной беспощадности. Особенно странно – тем более для некогда ростовского историка – выглядит умолчание о громком ростовском «деле Думенко».

Командир Конно-сводного корпуса Борис Макеевич Думенко, выходец из семьи донского иногороднего крестьянина, организовал в начале 1918 г. на Дону партизанский конный отряд и в беспрерывных боях с белоказаками вырастил его в соединение, послужившее затем основой 1-й Конной армии. В январе 1920 г. его Конно-сводный корпус взял Новочеркасск, внеся решающий вклад в победу над войсками Деникина. А в феврале комкора Думенко вместе с работниками его штаба арестовали по личному указанию Л.Д. Троцкого. Предлогом стало неизвестно кем совершенное убийство военкома корпуса В.Н. Микеладзе. А вот причиной...

27 марта реввоентрибунал Кавказского фронта, основываясь единственно на показаниях комиссаров и командиров из числа завистников и недругов Думенко, сформулировал обвинение. Один из первых пунктов гласил, что комкор и его соратники «вели явно и тайно антисемитскую пропаганду, называя ответственных руководителей Красной Армии и коммунистов жидами, засевшими в тылу». (А ничем не доказанное убийство военкома отодвинулось в последний, десятый, пункт.)

Основанием послужило утверждение политкома одной из бригад, якобы Думенко сорвал с груди врученный Троцким в марте 1919 г. в Царицыне орден Красного Знамени и бросил его со словами «Не надо мне его от жида Троцкого, с которым придется воевать». На следствии комбриг Д.П. Жлоба, метивший занять место комкора, подкрепил это обвинение, показав, что будто бы на пьянках в штабе корпуса возглашалось: «Долой жидов и коммунистов!».

Судила Думенко и его соратников 5 – 6 мая 1920 г. в Ростове-на-Дону выездная сессия Реввоентрибунала Республики. Руководить – для обеспечения нужного приговора – Троцкий прислал зампреда РВТР Я.А. Розенберга.

Думенко на суде заявил: «Я никакой антисемитской пропаганды не вел, никакой агитации антикоммунистической в моих частях не было, и нигде я не участвовал ни в какой пропаганде против жидов и т.д. Если лично ругал жидов, ругал коммунистов, то до сего времени не знал, что это – государственное преступление... Когда сбросили Николая, то говорили, что каждый может говорить то, что он хочет...» Розенберг прямо уцепился за это: «...Вы в разговоре не только ругали того или иного коммуниста лично. Конечно, лично можно выругать, это не есть агитация, но вы говорили, что коммунисты, комиссары растаскивают народное достояние, что жиды забрали всю власть, что Советская власть – это сволочь...» Думенко все отрицал, равно как аттестование Троцкого «жидом» и прочее, старательно слепленное следствием из слухов и клеветы.

Розенбергу попытался помочь другой член суда – председатель РВТ Кавказского фронта Зорин: «Не говорили ли вы, что жиды засели в тылу и пишут приказы?» – «Я этого не говорил. Когда мне на митинге был задан вопрос, почему с нами нет евреев, я сказал, что они не способны служить в коннице».

Показательно, что обвинители Колбановский и А.Г. Белобородов, понимая, что обвинения в антисемитизме шиты белыми нитками, даже не упомянули о них, напирая на почерпнутые из тех же наветов «партизанщину» и «бандитизм».

Зато приглашенные председателем Донисполкома А.А. Знаменским защитники – присяжные поверенные Исай Израилевич Шик и Иосиф Иосифович Бышевский, – мимо т а к о й «борьбы с антисемитизмом» пройти не могли. Просто совесть и профессиональная честь не позволили. «Если подсудимые ругали коммунистов, называли евреев жидами и разделяли кавалерийский предрассудок, что еврей не способен сидеть на коне и должен служить в пехоте, то все это – не государственное преступление...» – заявил Шик. Ему вторил Бышевский: «Говорят, что Думенко антисемит и вел юдофобскую пропаганду в своем корпусе, и фактов не представляют. Где этому обвинению доказательства? Он бранился, правда, обидными для национального самолюбия словами, но в слова эти никогда не вкладывал человеконенавистнического и погромного смысла. Где на его пути победного шествия были погромы? Да не ему ли и созданной им коннице суд обязан тем, что теперь спокойно в Ростове судит его, Думенко, и его штаб?»

Но Розенберг явно считал себя обязанным не Думенко, а своему патрону – Троцкому. И первым пунктом приговора – к расстрелу! – поставил именно антисемитизм: «Вели систематическую юдофобскую и антисоветскую политику, ругая Центральную Советскую власть и обзывая в форме оскорбительного ругательства ответственных руководителей Красной Армии жидами...»

Роковую роль, которую сыграло в судьбе героя-комкора обвинение в «оскорбительном ругательстве» по адресу Троцкого, ярко и документально точно показал в своем романе-дилогии «Думенко» писатель В. Карпенко. Другие эпизоды борьбы с антисемитизмом, которой в РККА руководили евреи, занимавшие видные посты в тыловых и фронтовых органах управления, еще ждут своего исследователя.

Итак, изучение темы «Евреи и Красная армия» требовало бы прежде всего выяснения вопроса: почему те «тысячи пареньков из местечек», что пошли в «последний и решительный бой» против старой России, в массе своей устремились вовсе не на передовую – в строевые части Красной армии, но в ее политические, снабженческие и карательные органы?

О.В. Будницкий не отвечает на этот вопрос внятно. Во всяком случае, неординарная социальная мобильность еврейской молодежи в 1918 – 1920 гг., масштабы которой он не уточняет, но и не может игнорировать, явно не привела к сколько-нибудь заметному увеличению числа евреев во фронтовых частях. Ставшие общим местом ссылки на особую ненависть выходцев из еврейских местечек к «белобандитам», которая побуждала их прямиком двигаться в чекистские органы, а равно и утверждения о якобы высоком уровне образования, делавшем еврейских юношей незаменимыми в разнообразных тыловых учреждениях, не выдерживают критики и во всяком случае требуют конкретизации и персонализации. А может быть, определяющими в этой ориентации стали все же иные причины? Вспомним: в ходе войны – об этом неоднократно упоминали и Ленин с Троцким – прежде всего в армию направлялись те материальные ресурсы, которыми располагала тогда Советская Россия, и именно военному ведомству большевистское руководство неизменно отдавало предпочтение в нормах вещевого снабжения и размерах продовольственных пайков. В связи с этим тыловые органы, учреждения и заведения Красной армии, включая фактически находившиеся в тылу военно-политические и карательные органы (в том числе особые отделы, реввоентрибуналы, всевозможные военно-учебные заведения и т.п.) предоставляли оптимальную возможность сравнительно безопасного использования всех материальных и властных привилегий. Плюс к этому в некоторых случаях появлялась возможность отмщения реальным, мнимым и потенциальным обидчикам.

Так, может быть, это включился – в очередной раз и в специфической форме – механизм выживания, выработанный тысячелетним трагическим опытом народа? Ведь от смерти пытались спрятаться все. Колоссальные масштабы уклонения от мобилизаций широко известны. Но способы уклонения каждый выбирал по себе. Крестьяне привычно разбегались по лесам. А жители городов и местечек искали свои пути. В том числе – возглавляя Комиссии по борьбе с дезертирством.

Конечно, эти соображения не могут иметь и не имеют расширительного истолкования. Самоотверженность конкретных лиц на фронтах Гражданской столь же неоспорима, как и героизм многих тысяч советских евреев на фронтах Великой Отечественной, когда исторические реалии были уже несравнимо иными.

Гражданской войне российские евреи дали и честных фронтовиков-трудяг, и ярких героев. К первым отнесу Мирона Иосифовича Короля (впоследствии – видный чекист С.Н. Миронов), который, будучи поручиком старой армии, добровольно вступил в РККА рядовым и с 1918 по 1920 гг. – «от звонка до звонка» – провоевал в артиллерийских частях на передовой. Другой пример – начдив-16 Самуил Пинхусович Медведовский. Его имя О.В. Будницкий хотя бы упоминает, перечисляя наиболее известных в Красной армии евреев – политработников и командиров. Но, право же, легендарное бесстрашие и полководческие способности этого кавалера Георгиевских наград и орденов Красного Знамени, перед которым робел даже четырежды орденоносный Я.Ф. Фабрициус, служивший под его началом комбригом, заслуживали гораздо большего, чем формально-списочное упоминание имени. Известен и другой герой – уже Белого движения, – полковник Генштаба Борис Александрович Штейфон. Цитируя его воспоминания, ведает ли О.В. Будницкий, что дважды упоминаемый (и даже «досрочно произведенный» им в генералы) офицер – сын харьковского крещеного еврея, цехового мастера? Имена первопоходников-корниловцев, о которых О.В. Будницкий упоминает, к сожалению, частью оставлены им безымянными. Хотя они – своего рода дважды герои Белого движения.

Впрочем, все это понятно: ведь О.В. Будницкого, в соответствии с его установками, интересуют не евреи-герои, но евреи-жертвы Гражданской войны. А в армии – прежде всего антисемитизм, якобы равно разлитый в массе и «белых», и «красных».

О.В. Будницкий стремится убедить читателя, что от службы в Красной армии в 1918 – 1920 гг. евреи всеми правдами и неправдами уклонялись не столько по «шкурным» соображениям (присущим, тут он прав, не им одним), сколько из-за «антисемитизма, свойственного бойцам Красной армии не в меньшей степени, чем их противникам» (с. 448–449, 471). Но не меняет ли он местами причину и следствие? Приведенные им же самим цитаты из документов, авторы которых понимали и чувствовали проблему «изнутри» (с. 447, 471, 474), подтверждают: антисемитские настроения разрастались среди красноармейцев пышным цветом именно из-за отсутствия евреев на передовой при их переизбытке в тыловых учреждениях.

18 апреля 1919 г. Политбюро ЦК РКП(б) обсуждало острый вопрос, «что огромный процент работников прифронтовых ЧК, прифронтовых и тыловых исполкомов составляют латыши и евреи, что процент их на самом фронте сравнительно невелик и что по этому поводу среди красноармейцев ведется и находит некоторый отклик сильная шовинистическая агитация...» Как видим, речь осторожно велась не о центральном аппарате партии и государства, не о верхушке армии и сводилась к «некоторому отклику» красноармейцев на опасную агитацию. Несомненно, это было связано и с тем обстоятельством, что вопрос внес член Политбюро и высший военный руководитель Л.Д. Троцкий. Обсудив, решили издать директиву о «более равномерном распределении» партийцев «между фронтом и тылом». Каких-либо свидетельств издания и реализации такой директивы нет. Зато известно другое: четырнадцать месяцев спустя и за четыре месяца до погромов, учиненных первоконниками, в начале июня 1920 г., Троцкий констатировал: «На Западном и Юго-Западном фронтах повторяется все та же история: крайне ничтожное число евреев в действующих частях. Отсюда неизбежное развитие антисемитизма». Он четко ставил все на свои места... О.В. Будницкий привел эту цитату (с. 474) и тут же заглушил описаниями все тех же разговорно-бумажных мероприятий еврейских организаций по привлечению евреев в Красную армию, двинутую «советизировать» Польшу.

Не надо забывать: во все времена фронтовик не жаловал «вошь тыловую». Во всех бедах и неудачах неизменно обвиняли «тыловых» и «штабных». Солдатскими грубостями не ограничивалось – доходило до рукоприкладства, а то и оружия. Гражданская война ситуацию обострила: особо мобильный характер боевых действий многократно увеличил риск гибели, ранения и пленения; сколько-нибудь полноценное снабжение, а равно медицинская помощь отсутствовали, обрекая здоровых на болезни, а раненых и больных – на смерть. И когда, вдобавок, разруха, безвластие, беззаконие и ожесточение перехлестнули все мыслимые пределы, какого отношения к «засевшим в тылу» можно было ожидать от фронтовиков? От тех, кто добровольно, обычно уже вынеся тяготы империалистической, взялся за оружие, чтобы «бить кадетов», кто с 1918 г. похоронил десятки и сотни боевых товарищей, прошел «огонь, воду, медные трубы и чертовы зубы» и, главное, сполна вкусил «власть, рожденную винтовкой»?

У белых, кстати, было то же самое. Фронтовики с презрением и озлоблением относились к «тылу», к тем, кто сытно и безопасно «отбывал номера» в многочисленных, невероятно разбухших тыловых штабах и учреждениях. «Торгашей-спекулянтов» обвиняли в дороговизне, голоде и срыве снабжения войск, при этом либо не делая особых различий между русскими, евреями, армянами и т.д., либо всех скопом именуя «жидами». И зачастую, особенно в период поражений, ненавидели «окопавшихся в тылу» и не желающих ничем жертвовать ради «спасения России» столь же яростно, сколь «жидо-большевиков» и «комисрантов», «погубивших Россию».

Убежден, что растущий в ходе Гражданской войны антисемитизм крестьянской в основном Красной армии питался складывающейся обстановкой в тылу и в значительной мере (в какой именно – еще предстоит изучать) был проявлением роста антибольшевистских настроений крестьянства, которое на собственном горьком опыте знакомилось с реальностями построения «рабоче-крестьянского государства», быстрым вырождением «советской» власти в «комиссародержавие», повседневно пробуя на собственной спине политику, якобы ведущую к «торжеству мировой революции».

Нельзя не сказать еще об одной, может быть, наиболее острой и болезненной, стороне проблемы. Не стала ли дополнительным фактором затягивания и ожесточения Гражданской войны деятельность в советском военном ведомстве конкретных, весьма видных евреев-«интернационалистов», а также сам факт известной служебной привилегированности в Красной армии множества подобных «интернационалистов» рангами помельче? Разумеется, имею в виду не абсурдное «еврейское засилье» и «во всем евреи виноваты». Речь – о целесообразности учета и выяснения меры того воздействия, которое, вполне вероятно, оказала на ход Гражданской войны в многонациональной стране высокая концентрация представителей о д н о г о из национальных меньшинств в военном руководстве о д н о й из сражавшихся сторон. Во всяком случае, кровавое «расказачивание», беспощадное подавление народных восстаний, расстрелы за якобы антисемитизм популярных командиров, безумный красный террор в Крыму, оставленном армией Врангеля, и многое другое дают серьезные основания для размышлений на этот счет.

В завершение скажу лишь, что книга О.В. Будницкого побуждает вновь задуматься над н а ц и о н а л ь н ы м аспектом Гражданской войны. В том числе над теми «больными» вопросами, которые слишком долго замалчивались или пребывали в тени односторонних исследований аспекта социального.

А.В. Крушельницкий

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru