Новый исторический вестник

2005
№1(12)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ АВТОРЫ НОМЕРА
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Р.А. Латыпов

«КУЛЬТУРНЫЙ ШОК» В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ: ОПЫТ РАБОТЫ АРА В СОВЕТСКОЙ РОССИИ В 1921 - 1923 гг.

В 1921 г. в Советской России произошла одна из самых страшных катастроф XX в. – голод, унесший жизни миллионов людей. Он мог приобрести еще большие размеры, если бы не Американская администрация помощи (АРА) во главе с Г. Гувером, распространявшая тысячи тонн продовольствия, медикаменты и одежду. 300 американских добровольцев, при участии 120 тыс. российских граждан и правительства, организовали и кормили более 10 млн. людей ежедневно в период пика активности гуманитарной помощи. Совместная борьба с голодом стала одной из самых конструктивных страниц в истории советско-американских отношений.

Герберт Гувер (1874 - 1964), руководитель АРА
Герберт Гувер (1874 - 1964), руководитель АРА
в 1919 - 1923 гг.
(Hulton Archive, США)

Однако в отечественной и западной литературе сложилось одностороннее представление о взаимоотношениях АРА с большевиками под углом зрения политической конфронтации между ними. Сторонники «конфронтационного» подхода считают, что в основе столкновений между АРА и большевистскими властями, как в центре, так и на местах, лежат причины идеологического характера: противостояние капитализма и коммунизма. Поэтому главный акцент в изложении событий они делали на конфликтах между обеими сторонами.[1] На наш взгляд, это - одностороннее видение причин, порожденное эпохой противостояния двух систем. Многие работы построены априори на посылке рационального логического выбора. Они не учитывают факторы нерационального и нелогичного, вытекавшие из противоположности культур. Корни конфликта надо искать и в явлении так называемого «культурного шока», межкультурного недопонимания - феномена, который стал основой как конфликтов, так и сотрудничества. Необходимо учитывать и общий психологический климат в стране, формировавшийся с 1917 г.

В статье делается попытка показать, что взаимоотношения АРА с большевистскими властями и с населением следует рассматривать через призму межкультурного диалога и «культурного шока».[2] Это был уникальный эксперимент соприкосновения двух культур, при котором обе стороны прошли через взаимное недопонимание, конфликты, сотрудничество, но в результате совместными усилиями добились успеха в борьбе с голодом. 

Добровольцы АРА стали первыми, кому удалось прорвать изоляцию России и стать свидетелями происходящих в ней событий. Проникнув в глубь страны, без ограничений для передвижения, и имея доступ ко всему, что их интересовало, они ежедневно вступали в контакты со всеми слоями нового советского общества, известного американской публике только по устрашающим сведениям из прессы.

«Погружение» АРА в советскую среду сопровождалось взаимным «культурным шоком», обусловленным противоположностью систем ценностей и исторического опыта, что вызвало неадекватную оценку противоположной стороны. Каждая оперировала в рамках тех политических и социально-культурных категорий, которые унаследовала от своего предшествующего развития. АРА и власти (и общественное мнение) неосознанно проецировали традиционные привычные понятия на противоположную сторону.

АРА воспринималась в лучшем случае «чудом», в худшем - «чужаком» с подозрительными намерениями. И американцы испытали дискомфорт от увиденного, не вмещающегося в их привычные представления. Различия в восприятиях питали различия в поведении, реакциях, отношениях.

Для многих американцев участие в мировой войне, а затем экспедиция в Советскую Россию представлялись продолжением «великого приключения». Ими двигало желание увидеть социальный «эксперимент». Россия была для них «экзотической таинственной страной», «странным миром», где «ничего не происходит так, как этому следует быть в нормальном мире».

Русские и американские сотрудники АРА в Самаре
Русские и американские сотрудники АРА в Самаре (1922 г.)
(Президентская библиотека Герберта Гувера в Уэст-Бранче, Айова, США)

Они испытали потрясение, увидев масштабы голода, отсталость страны, подозрительность и невежество населения. «Шок от голода» стал одним из серьезных испытаний для них. Многие имели богатый опыт оказания помощи в странах Европы, но то, что они увидели и испытали, превзошло их самые худшие ожидания и представления. Пребывание в России сопровождалось сильным эмоциональным стрессом. В своих неопубликованных мемуарах[3] полковник Гаскелл сообщает, что многих молодых американцев пришлось отправлять домой из-за совершенно растроенных нервов, что было вызвано ужасными страданиями людей, которые им приходилось наблюдать.

Другим вызовом стали действия со стороны советских чиновников, их вмешательство в деятельность АРА. Американцам было трудно понять логику тех, кто по должности должен был им помогать. Помимо голода, им приходилось бороться и с властями. 

Но самым тяжелым препятствием стало само население. Американцы были готовы к продовольственным бунтам, к захватам продовольствия и т.п., но вместо этого они столкнулись с  пассивностью, фатализмом людей, их неумением спасти самих себя. Люди верили, что голод - божественное наказание за совершенные грехи, некоторые пассивно ждали наступления смерти. Голодающие  при этом не хотели или не могли понять смысла ориентированной на бизнес гуманитарной помощи, находя ее порой оскорбительной и очень часто - подозрительной.

Концепция «спасение через страдание» представляла собой анафему американскому менталитету. Американцев поразило, что в условиях страшного голода, грязи и болезней поддерживались порядок и законность, сохранялась абсолютная власть местных властей и их полный контроль над населением, но не над голодом. Губернатор Гудрич замечает: «Трудно понять русский ум, как терпеливо они переносят трудности, несправедливость и угнетение, которые бы произвели революцию через 24 часа в нашей собственной стране». Сотрудники АРА возвращали надежду отчаявшимся людям, добираясь до самых отдаленных уголков голода. Для них был чужд пессимизм и покорность судьбе.

Но им было не понятно, почему «болоши» (так называли они большевиков) не относились к ним с большей терпимостью: ведь, вернувшись домой, они, потенциальные послы доброй воли, могли изменить имидж большевиков, что, в свою очередь, привело бы к их скорому признанию западными державами. Вместо этого они постоянно сталкивались с произволом властей, равнодушных к судьбам голодающих. Удивляло и поражало, насколько человеческая жизнь мало стоит в России. Удручали городской ландшафт, серость и непролазная грязь, почти полное отсутствие людей в белых воротничках, убогая и поношенная одежда (при этом буденовки на некоторых производили комичный эффект, ибо смотрелись «как неудачно скрытый ночной колпак» или «остроконечный тип авиационного шлема»), полный беспорядок в госучреждениях, невозможность решать вопросы с чиновниками. Что торговля существует, но третируется как «спекуляция». Что люди называют друг друга «товарищ», но подозревают в сотрудничестве с ЧК или, напротив, в членстве в контрреволюционных организациях.

Американцев удивляло все: отношение русских к фактору времени, работе, их организация жизни, их поведение. Все было «наоборот»: русские поступали не так, как американцы ожидали. В глаза бросалось, например, непонимание нанятыми русскими сотрудниками АРА американского «рабочего ритма» (регулярный график, выполнение обещания, концентрация на работе, интенсивность труда, ответственность, чувство порядка и координации). В то время как американцы думают прямолинейно, «безжалостно», в отношении того, что они хотят сделать, русские же, по их наблюдениям, думают о простых вещах как о неопреодолимых препятствиях. «Они находят гору Эверест на каждом углу улицы», - заметил один из американцев.

Некоторые американцы рассматривали действия со стороны властей как намеренные проволочки. Другие, более знакомые с русской действительностью, однако, усматривали в этом типичную русскую расхлябанность, неэффективность, «обломовщину», усиленную советской системой. «Красная волокита» видилась как типичная российская волокита, столетиями существовавшая в империи. Они обнаружили – кто с ужасом, кто с неподдельным изумлением, - насколько страна отстала от остального мира. Так, пытаясь спасти население от болезней, АРА проводила вакцинацию населения. Но вакцина воспринималась крестьянами как «изобретение дьявола» и вызывала большие подозрения.

Показательны примеры со словами «сейчас» и «завтра». Американцы ненавидели русское обещание «завтра», трактовавшееся буквально у американцев и не буквально у русских. Очень часто они становились жертвами различий в понимании этого слова. У американцев «завтра» означало «на следующий день», они понимали эти понятия буквально. Русское же «завтра» было расплывчатым: это могло быть с легкостью «послезавтра», а то и вообще говорилось для проформы, без обязательства выполнения. И когда обнаруживалось, что «завтра» очень часто не совпадает со смыслом, то это становилось источником напряженности между обеими сторонами.

Сотрудникам АРА приходилось становиться бесчувственными к тем, кому они пытались помочь. Дж. Корник, врач из Техаса, работавший в царицынском «дистрикте», писал своим родителям: «…Если бы мы все не очерствели перед всем увиденным, то, я уверен, мы бы не смогли сделать ничего из-за мысли об этих несчастных».[4] Р. Кобб писал в Америку из Саратова: «Я чувствую, что становлюсь черствым и бессердечным… Кин испытывает то же самое… Приходится быть довольно жестким… почти жестоким. Один проповедник был в шоке от Кина и сказал, что мы должны симпатизировать людям – Кин ответил “да, и пусть они подыхают от голода”».

Комментарии и поведение американцев могут показаться (и казались тогда) циничными, но в этом была своя логика и целесообразность в условиях ужасающего голода: зачем продлевать агонию тех, кого никак нельзя спасти, лучше сконцентрироваться на тех немногих, у кого лучшие шансы. Это была рациональная (можно сказать, гуманная) жестокость. Безличностная, лишенная эмоций помощь была, по мнению гуверовских сотрудников, более эффективной, чем сострадательная. Один из них писал домой: «Могу вас уверить, нелегко для американца намеренно поворачиваться спиной к истощенному человеческому существу, возможно ребенку, с умоляюще терпеливыми глазами, просящим кусочек хлеба, но мы делали это сотни и сотни раз».[5]

После своего первого посещения зоны голода Гаскелл телеграфировал Гуверу: «Центральное правительство умное, но провинциальные и местные советы безнадежно никуда не годные и состоят из неграмотных представителей пролетариата». Работавшие в «дистриктах» американцы приходили в ужас, за некоторыми исключениями, от уровня компетентности советских и партийных чиновников, далеко уступавших стандартам в странах Центральной и Восточной Европы. Их поражал непритязательный внешний вид, недостаток образования и опыта советских представителей, которые, казалось, пытались компенсировать эти недостатки избытком высокомерия. «Типичный советский представитель», отмечал американский офицер, посетивший Новороссийск, был «без образования, без особо большого ума, с экзальтированным представлением о своей важности».[6] 

Большевистские пропагандисты представляли массам помощь АРА в контексте борьбы Советов с «империалистическим окружением». Ирония состояла в том, что в то время как «болоши» разоблачали враждебные намерения иностранной буржуазии, ее американские представители спасали голодных в стране пролетарской диктатуры. Представителей АРА приглашали в качестве «почетных гостей» на торжественные мероприятия, где советские хозяева разражались антикапиталистическими выпадами, явно не осознавая, что американцы могут воспринять подобное как оскорбление.

Соблюдение революционных праздников 7 ноября и 1 мая служили яблоком раздора: желание американцев продолжать работу среди голодающих воспринималось центральными и местными властями как откровенный вызов. Например, Екатеринославский Совет приказал местной АРА закрыть офис на один день в связи с 1 мая. Представитель АРА Барринджер заявил им, что «если они могут объявить выходной для голодных, то мы объявим выходной для работников помощи».

Источником конфликтов была и разница в трактовке понятия «политика»: американцы были склонны суживать, тогда как власти – расширять ее пределы. Поэтому АРА не могла избежать проблем с «политикой», пропитавшей все аспекты ее деятельности – от того, кого рекрутировать в персонал, кого и как кормить, за что и как поднимать тосты, даже куда и как ехать на машине.

Непонимание происходило и из-за разницы в отношениях к работе, к своим обязанностям. Для русских, как это виделось американцами, была характерна боязнь ответственности, тогда как американский подход строился на инициативности и личной ответственности.

Другим фактором служило взаимное недопонимание из-за языкового барьера. Неправильный перевод мог привести к неверному истолкованию, отчего возникали конфликтные (серьезные и комичные) ситуации. Переводчиков не хватало, многие из них были противниками большевиков, другие знали язык из рук вон плохо, а некоторые просто испытывали страх перед советскими властями (последние не желали, чтобы «толмачи» показывали чужестранцам неприятные стороны «передового» строя). Большинство американцев не знало русского языка, это ставило их в зависимость от своих переводчиков. В таких случая вполне естественно возникали искажения в передаче представления о происходящем.

Характерен пример Оренбурга. Этот «дистрикт» был даже закрыт из-за конфликта с советским полномочным представителем Климовым. О качестве перевода можно судить по переписке Климова с окружным «съюпервайзером» Коулманом, сравнивая их перевод с русским оригиналом. Для работы переводчиков АРА удалось найти только двоих, один из которых был местным партийным чиновником. Преднамеренно или нет, переводчики оперировали ломаным, примитивным английским языком, преувеличивая враждебность тона Климова, временами делали его глупым. Тот факт, что Климов не мог ни писать, ни читать, сыграл свою роль в том, что американцы были склонны считать, что для него было естественным «думать такими безграмотными английскими предложениями». Это еще более усиливало неприязненное отношение американцев к советскому полномочному представителю.

Еще одна проблема – переводчики, которые прибыли из Америки: порой они просто не знали русского. Дело доходило до смешного. Например, когда осенью 1921 г. в Новоузеньск прибыл груз помощи АРА, местные власти объявили неделю праздников. Выступавшие на митингах ораторы информировали население о том, что американские продукты - это подарок мирового пролетариата. Чувствуя, что переводчик перевел неправильно, представитель АРА Ч. Вейл вышел к толпе и сказал, что их обманывают, и помощь была послана американскими гражданами. Опасаясь, что прежний переводчик побоится чекистов, Вейл попросил другого, говорившего по-французски, перевести. Но все равно у него было подозрение, что его мысль была «смягчена», так как «коммунисты не проявили враждебности, вместо этого, как только митинг был закончен, они пригласили меня на вечеринку, состоявшую из водки и хорошеньких женщин».[7]

Корень трений между «капиталистами» и «комиссарами» следует искать, помимо других причин, и в конфликте между американской эффективностью и российской инертностью, неумением, некомпетентностью как полномочных представителей, так и местных властей. И дело касается не только «верхов», но и «низов»: привычки, образ мыслей, психология были всюду одинаковы. Э. Бурланд писал, что «врожденный и глубокий антагонизм между российским коммунизмом, с одной стороны, и американским индивидуализмом - с другой, остаются неразрешенным конфликтом». Интересно высказывание другого участника программы АРА: «…98 процентов трудностей, неудобств, грубости и невежества, препятствий и расхождений, с которыми им (Американцам. – Авт.) приходится мириться, имея дело с советскими чиновниками, возникают не из-за того, что они советские, но из-за того, что они российские правительственные чиновники. Это так было, так есть и так будет всегда».[8]

Характеристика деятельности АРА будет неполной, если не коснуться повального пьянства среди добровольцев, особенно в регионах. Эта часть истории АРА до недавнего времени была табу в «ароведении»: Гуверу, а вслед за ним и Фишеру, официальному историку АРА, в целях поддержания имиджа, приходилось об этом умалчивать.

Пьянство было вызвано рядом обстоятельств. Неумеренное употребление алкоголя являлось отчасти следствием психологического стресса во время спасательных работ, попыткой снять нервное напряжение. Всюду смерть, ходячие скелеты людей, плохая связь, болезни, отсутствие самого необходимого, страшная нищета, бессилие местных властей, гигантские расстояния, неспособность населения спасать себя, постоянное составление статистических отчетов – от этого просто можно было сойти с ума, даже живя в тех комфортных условиях, в которых жили американцы. Ужасы давили на психику. Алкоголь стал спасением от этого кошмара, средством защиты от нервного и психологического переутомления, скрашивал серые будни. Некоторые становились алкоголиками. Американский журналист Дюранти описывает свою встречу на Волге с одним добровольцем, «законченным алкоголиком», который «выпил весь спирт, принадлежащий санитарному пункту АРА в Симбирске. Он не умер от этого, но впал в белую горячку и его пришлось отправить домой».

Другой причиной служил «сухой закон», действующий в США с 1920 г. В России американцы могли сполна утолить жажду в горячительных напитках. Во время переговоров в Риге между представителями АРА и Советской России американцы неформально подняли вопрос об алкоголе. Нарком иностранных дел М.М. Литвинов не возражал против привоза алкоголя в Россию. Невозможно сказать, в каких количествах доставлялись джин, виски и т.д.: АРА хранила эту информацию отдельно от официальных документов.

Наконец, было много случаев в отношениях АРА с местными руководителями, когда употребление водки имело исключительную важность. Для проталкивания спасательных операций сотрудники АРА дипломатично принимали приглашения на банкеты и ужины, организованные местным начальством (последним это было вдвойне выгодно: необходимые продукты и выпивка списывались на счет проводимых мероприятий), где питие вместе с не менее обильным чревоугодием продолжались до раннего утра. Предстоящий вечер с местными партийными и советскими руководителями представлялся американцам как «боксерский поединок, с раундами тостов до глубокой ночи до тех пор, пока победитель не оставался на ногах или сохранял сознание, если вообще был победитель».[9] 

Очень часто хозяева поднимали тост за дипломатическое признание Америкой Советской России, что было щекотливой темой для гостей, которым было запрещено обсуждать данный предмет. Тосты произносились в честь русских женщин, советских лидеров и прочего. Пьяные хозяева лезли целоваться, и не всегда удавалось отбиться от них. Положение осложнялось тем, что советские хозяева были «совами» и могли «пересидеть» своих гостей.

Часто способность перепить становилась важнейшим фактором в налаживании хороших отношений с властями в борьбе с голодом. Водка сближала обе стороны, став важнейшим средством дипломатии американцев на местах. Например, руководителю американской миссии в Уфе У. Беллу удалось однажды перепить главу башкирского правительства «за успех американцев и АРА».

Пьянство добровольцев АРА стало повальным явлением. К сентябрю 1922 г., то есть к началу второго года деятельности АРА в России, американцы привыкли к такому положению вещей. В начале же сама идея ночных посиделок с обильным угощением, когда вокруг свирепствует голод, казалась им совершенно неуместной.

В восприятии населением американской помощи было две крайности: восхищение и подозрение. И они, как ни странно, гармонично уживались друг с другом.

Помощь была неожиданной. Люди едва могли поверить, что придут чужестранцы, словно свалившись с небес, и принесут спасение. Но вот неожиданно нагрянуло спасение, Бог услышал их стоны и молитвы. «Посланники с небес» в лице американцев явили чудо – хлеб. Историк Яковлев, друг детства Ленина, писал, что американская помощь была «столь неожиданной, как будто бы она снизошла прямо с небес». Доктор Бабаев из Одессы вспоминал: «…Как по мановению руки события внезапно изменились... Нам казалось, что они прибыли к нам с другой планеты». «Чудо» – ключевое слово, отражающее степень эмоционального накала среди голодающих. Для глубоко религиозной страны доставка АРА кукурузы и зерна весной 1922 г. представлялась как дар Божий. «Посланные Богом» американцы смогли добраться до самых отдаленных деревень, где никогда не видели иностранцев. «В сознании простых людей Американская Администрация Помощи была божественным чудом, пришедшим к ним в самый трудный час под звезднополосатым флагом», - отмечал Гаскелл. 

Одним из тех, кто воспринимал помощь как «чудо», был писатель К. Чуковский. Чтобы спастись от  голода, он и его семья уехали из Петрограда в деревню в начале 1921 г., но обнаружили, что голод там еще сильнее, чем в городе. Крестьяне ели «глину, мышей, кору деревьев». Возвращаясь обратно в город, Чуковский натолкнулся на двух смеющихся мальчиков: «Я не мог поверить своим глазам. За три года я не видел смеющихся детей. Мальчики и девочки, которых я видел, выглядели как старики… Но эти дети стояли и смеялись…» Дело заключалось в том, что «каждый говорил о том, что из издалека, из Америки, прибыли странные и непонятные люди».

Американцы стали объектом одержимого внимания со стороны населения. Они ощущали себя спасателями, их воспринимали идолами, чуть ли не богами. Их целовали, перед ними падали ниц десятки и сотни людей. Они символизировали страну, спасшую другой народ от вымирания.

В деревне Васильевка Самарской губернии коллективное благодарение доведенными до экстаза жителями деревни ранним утром 11 апреля 1922 г. было снято на кинопленку Ф. Трейнхэмом. Сотни крестьян, детей и женщин, стояло на коленях, американцы просили их подняться, но те отказывались: «Вы наши спасители… Благослави Господь вас и Америку».

Все слои советского общества впервые соприкоснулись в той или иной степени с цивилизацией, которая произвела на них неизгладимое впечатление. Они тоже испытывали шок от общения с «инопланетянами», пришедшими на помощь из неведомого и с трудом представляемого мира. Их поразили оптимизм американцев, эффективность поставленной на деловую основу «машины помощи». Энергия, результативность, юмор, дружелюбие, манера одеваться, ездить на машинах, отдыхать, ухаживать за женщинами – все производило неизгладимое впечатление.

После шока появления иностранцев с продовольствием осенью 1921 г., когда население увидело американцев, эмоционального взрыва весны 1922 г., когда распределялась кукуруза, АРА стала самой популярной и известной в народе, особенно в городах. Слово «американский» приобрело огромный вес и влияние на людей. Буквенное изображение АРА на документах, на кузовах машин или просто на словах – служило пропуском в закрытые прежде для иностранцев места.

В секретной сводке Уфимской губчека от 6 февраля 1922 г. докладывалось: «…Настроение рабочих заводов неудовлетворительное… Необеспеченность продовольствием… Бросили работу… Коммунисты хотят заморить нас голодом, а раз у коммунистов нет хлеба, пусть передадут завод американцам, которые будут кормить рабочих».[10] Те же настроения были и у бастовавших рабочих Одессы, пригрозивших, что, если им не выдадут зарплату, они пойдут в порт просить хлеба у американцев.

Российский сотрудник АРА в Киеве отмечал черту, которая произвела на окружающих особое впечатление: «Принципы американской и русской работы совершенно различны. Самое худшее в русской работе – страх ответственности. Каждый хочет снять с себя любую ответственность путем заполучения подписи вышестоящего лица. Поэтому когда что-нибудь случается, такой человек уверен, что он не будет отвечать. Американский принцип, насколько я могу судить, как раз противоположный. Человек, который действует, имеет полную инициативу, но когда вещи идут по неправильному пути – он один ответственен за это».[11]

Из всех категорий населения с самым большим энтузиазмом отнеслись к американцам дети. Они кричали им: «АРА, спасибо!» Вместо «ура», дети на петроградских улицах кричали «ара». Они впервые попробовали диковинные продукты (какао и другие). Белая хлебная булочка стала чудом в детском восприятии. В Киеве, будучи мальчиком, писатель В. Некрасов получал помощь от АРА летом 1922 г. Десятилетия спустя он писал о «белоснежной, мягкой, как вата, булке».[12]

Некрасов также упоминает о сгущенном молоке. Из всех символов американского благодеяния – кукуруза, каша, белый хлеб, какао – именно сгущенное молоко в жестяной баночке с изображением ухоженных и упитанных коров на обертке на долгие годы стало в общественном сознании символом Америки. В одной из частушек пелось:

 

Говорят, в Америке ни во что не веруют.

Молоко они не доят,

А в жестянках делают.[13]

 

Сгущенное молоко было диковинкой для граждан России, а потому они испытывали подозрение к его подлинному содержанию. Так, в Киеве прошел слух, что оно изготавливалось химическим путем из орехов. Не верили, что может храниться целый год. Сохраняли пустые жестяные банки, использовали обертку для писания на бумаге. Привезенная кукуруза также доставила некоторые хлопоты: не знали, как готовить. АРА захватила общественное воображение, была «у всех на устах». Был поставлен спектакль «Посылки АРА». Сюжет отражал новые социальные реалии Киева в 1922 г.: девушка без приданого не может выйти замуж, неожиданно получает продуктовые посылки, и теперь ее считают богатой, за ней ухаживают, и она выходит замуж.

Брат М. Булгакова работал в АРА в Киеве. Сам писатель вспоминал позднее: «АРА – это солнце, вокруг которого, как Земля, вращается Киев». Булгаков разделил население Киева на три категории: счастливчики, которые работают на АРА и пьют какао, те, кто получает муку и одежду из Америки, и остальная толпа без какой-либо связи с АРА.

Какао – еще одна эмблема АРА в Советской России, что также отразилось в народном фольклоре:

 

Не хочу я чаю пить,

Надоел он, право.

Буду мистера любить,

Попивать какао.[14]

 

Московские студенты становились в очередь за какао, получали кукурузную кашу, рис, хлеб. В обиходе появился термин «АРАвская каша». С уходом АРА эти деликатесы исчезли. Один мальчик из Киева написал:

 

А какао, а какао, где ты милое мое?

Ты совсем, совсем ушло!

 

Русские, работавшие в АРА, в глазах населения занимали привилегированное положение, что нашло свое отражение в частушке:

 

Ванька служит в Аре -

Ходит в новой паре![15]

 

Для жителей провинциальных городов американское присутствие было новшеством куда большим, чем для москвичей. Американские сигареты, деликатесы (консервированные овощи, огурцы, оливки, сыры, тушенка, различные соусы и сиропы, кофе, ликеры) приобрели громадную популярность. Даже в условиях голода вокруг американцы имели возможность для жизни на широкую ногу, что не оставалось незамеченным населением.

Добровольцы АРА, работавшие в России, получили неслыханную привилегию проникнуть туда и поведать миру о «великом эксперименте», увидеть загадочную страну изнутри. Они чувствовали себя «сверхчеловеками», правда, чужеродными, не своими. Им подчинялись аристократы прежних времен, им, плебеям, ковбоям, студентам – довелось ощутить в чужой огромной стране важность собственной персоны. Они управляли сотрудниками из бывших аристократов (например, графиня Толстая служила экономкой в одном из домов АРА в Москве). Пишкин, когда-то шеф-повар царя Николая II, отваривал рис, бобы и какао на кухне АРА в бывшем императорском летнем дворце в Царском Селе. Ряд выдающихся артистов России показывали свое искусство заокеанским гостям. Люди из АРА стояли выше закона в России, не опасаясь, как большинство населения, чекистов. Им предоставлялось все самое лучшее, начиная с жилья.

Т. Бэрринджер описывал: «Губисполкомовский председатель, или губернатор штата, часто возлагал на себя необычные обязанности при появлении американцев. Если вам нужна была постель или наволочка, то дело доводилось до сведения председателя и очень часто он сам лично вам приносил ее. Порой казалось смешно, что человеку, чье слово являлось законом для четырех миллионов российских граждан, приходится немало беспокоиться, чтобы найти подходящее здание и необходимые удобства, такие, которые требовались для нашей миссии»[16].

Б. Келли рассказывает, что в его «дистрикте» в Башкирии было три миллиона «подданных». «Мы, чеверо американцев, – единственная связь, которую они имеют с остальным миром… Конечно, ни один великий князь при царе не имел такого положения, какое мы сейчас имеем здесь. Одно только наше слово – закон. Правительство совершенно послушно нам».

Вместе с тем многие русские, к удивлению американцев, не были полностью уверены в том, что цель АРА была исключительно гуманитарной: они подозревали, что имелся какой-то иной, скрытый мотив. После первых месяцев шока жители стали смотреть на американцев амбивалентно: рядом с чувствами благодарности и удивления появилось подозрение. Оно проистекало из предубеждения, что американцы очень практичны и рациональны. Мало кто верил, что здесь нет коммерческого эгоизма. Большевики, естественно, однозначно были уверены в наличии у АРА тайных намерений: их идеология исключала веру в буржуазную филантропию.

Уже в первые месяцы развертывания миссии распространялись самые фантастические слухи касательно причин прихода АРА в Советскую Россию. Согласно одному из них, в качестве платы за помощь России придется отдать Америке Камчатку. В Симбирске вопрошали, не является ли это попыткой узнать о русских заводах и фабриках, чтобы их потом скупили американские капиталисты. Волжская флотилия, чернозем, «наши» железные дороги – вот неполный перечень возможных мотивов в глазах населения. В черноморских портовых городах некоторые считали, что американские эсминцы изучают порты с точки зрения коммерческих перспектив. Жители Уфы заподозрили «скрытый где-то в плане замысел ухватить ценные металлы или минералы, которые свободно можно найти здесь, концессии на золотые и платиновые прииски и т.д. По крайней мере, здесь должен присутствовать какой-то коммерческий замысел, который принесет хорошую финансовую прибыль». В Петрограде некоторые считали, что АРА «не что иное, как хороший деловой банк, и много людей за рубежом очень хорошо получают доход в этом “коммерческом предприятии”».

Сам характер деятельности АРА порождал подозрения. Сугубо деловой подход, строгая отчетность, бережное сохранение документов – все это вызывало сомнения, является ли АРА только благотворительной организацией. Вопросов рождалось немало: почему они тратят столько усилий на сбор статистических сведений об экономике Советской России? Почему за все требуют чеки, квитанции, расписки? Почему бы просто не раздавать помощь?

Парадокс заключается в том, что успешно действовавшая программа продуктовых посылок, которой АРА гордилась как наиболее успешным компонентом своей работы, более всего вызывала в представлении русских ассоциации с коммерческим предприятием (предприимчивые американцы-де решили подзаработать на голоде в России, чтобы извлечь большие барыши).

Некоторые настаивали на том, что помощь есть результат давления на правительство США американского пролетариата, обеспокоенного за голодающих рабочих и крестьян Советской России. Другие считали, что американское правительство послало помощь из-за того, что избыток товаров вел к экономическому краху, грозящему революцией. Работавший в Саратове Ч. Вейл заметил: рядовые большевики искренне верили, что за спиной АРА стоит американский пролетариат. В Новоузеньске он обнаружил, что местное население разделилось по этому вопросу пополам: местные власти и их сторонники утверждали, что продовольствие АРА - это подарок американских коммунистов, а те, кто был против Советской власти, были уверены, что оно пришло от американских капиталистов. «Сильнее» была позиция первых (ну кто еще в Америке, кроме пролетариата, мог выручить большевиков в такой критический момент?). Отмечая, что оба толкования основаны на «искреннем незнании», Вейл пытался переубедить русских, разъясняя, что помощь исходит «от американского народа».

Были сложности и с расшифровкой аббревиатуры «АРА». Некоторые рабочие расшифровывали ее как «Американская рабочая ассоциация». В Киеве, когда туда прибыли первые поставки помощи, заведующие складами, читая сопроводительные документы, ломали головы, что это могло означать; кто-то предположил: «Арестанско-рабочая ассоциация». В Екатеринославе местные газеты переводили АРА как «Американская рабочая администрация». Когда же американский автомобиль «Додж-Седан» появился на улицах Екатеринослава, все предположения относительно пролетарского происхождения АРА улетучились и она стала восприниматься жителями как «буржуйская» организация.

Далко не у всех укладывалось в головах сочетание коммерческих методов работы АРА с гуманитарными целями. Многие считали эти методы и цели несовместимыми. Советская пропагандистская машина укрепляла эти представления в массовом общественном сознании, рисуя АРА как разведывательную миссию, оценивающую коммерческие перспективы в России.

Источником непрестанного удивления и подозрительности как для властей, так и рядовых граждан был серьезный, даже педантичный, подход американцев к статистике и подсчетам, связанным с распределением помощи. Американские сотрудники все считали, требовали квитанции, документировали все расходы и доставки. На этом основании европейская филантропия стала представляться как «гуманитарная» помощь, американская же - как «деловая».

В итоге изъятие церковных ценностей в ряде мест воспринималось как производимое по необходимости с целью уплаты за американскую помощь. Саратовский окружной «съюпервайзер» Дж. Грегг писал в Москву в августе 1922 г., что «большая часть неграмотного крестьянства этого дистрикта» верит, что ценности изъяты для оплаты за американскую кукурузу, а в городах, где с грамотностью дело обстояло получше, власти проводили пропагандистскую работу, стремясь убедить людей, что ценности идут на помощь голодающим. В районе Уральска, по сообщению местного представителя АРА, большевики открыто говорили людям, что американцы потребовали ценности в качестве платы за свои поставки продовольствия.

Когда Д. Годфри посетил маленькую деревню в симбирском «дистрикте», жители спросили его, что «американцы хотят сделать с золотом и серебром, изъятыми из церквей». «Я был ошарашен этим вопросом и вряд ли смог их убедить в том, что у нас нет ничего общего с этим». В ходе поездки он обнаружил, что многие рассуждают в таком же ключе. Историк Яковлев из Симбирска сообщает, что те, кто с самого начала сомневались в чисто гуманитарных мотивах АРА, теперь, казалось, нашли искомые доказательства: «Американцы привезли свое сгущенное молоко и сахар, чтобы получить в оплату иконы русских церквей».

Население относилось с подозрением к пришельцам, которыми, в обыденном представлении, двигали не только гуманитарные мотивы. Людям было трудно понять даже бытовое поведение американцев: ни в чем себе не отказывают, в белых рубашках и галстуках, сытые, довольные, всегда улыбаются, свободно держатся. Американцы же отмечали, что подозрительность комиссаров можно было преодолеть, но подозрительность населения была и сильнее, и болезненнее для них. Американский исследователь Б. Патеноде и российский историк Н. Усманов приходят к выводу, что население было настроено к АРА более враждебно, чем сами власти.[17]

Добровольцы АРА не могли избавиться от репутации заносчивых и надменных, которую они обрели не только в советской прессе, но и среди своих лучших друзей в России. Петроградский писатель К. Чуковский, получатель американских продовольственных посылок и страстный американофил, отметил: «Глазами русских, прежде всего, эти люди выглядят не добрыми… Они всегда официальны и кажется, что смотрят сверху вниз с позиции собственного превосходства… Я часто замечал, что после личного контакта с американцами русские выглядят оскорбленными. Они хотели бы, чтобы американцы не только кормили их, но и показывали сочувствующий интерес к их личной жизни… американцы нечувствительны и чопорно формальны».[18]

В Киеве, к концу миссии, американцы организовали конкурс на лучшее сочинение об АРА, целью которого являлось поощрить местных жителей на то, чтобы запечатлеть деятельность организации. В качестве приза установлены три продуктовые посылки. Представленные сочинения оказались на удивление критичны в отношении «аровцев» как личностей: авторы отмечают высокомерие, нечувствительность, холодность, невежество.

Секретарь одного из сотрудников АРА в своем докладе «Американцы, какими я их вижу» написала, что черты, которые восхищают всех россиян в американцах, – «деловой ум, результативность их работы и способность организовать все наиболее совершенным образом. С другой стороны, стремительная торопливость… Их ум сконцентрирован всегда на бизнесе, трудно увидеть «человека» в этих машинах. Даже когда они шутят, они никогда не теряют нить своего делового разговора и после необузданного громкого смеха они продолжают в той же «торопливой» манере сыпать цифрами, фактами… Это правда, что для интеллигентных классов России после [нескольких] лет изоляции, контакт с американцами, знакомыми с событиями и культурами по всему миру, сродни глотку чистого свежего воздуха. Но позднее, лучше познакомившись с ними, начинаешь сознавать, что у большинства из них только очень краткое и поверхностное знание вещей, но которые они способны всегда помнить. Русские всегда медленно, но глубоко, американцы – быстро, но поверхностно. Отсутствие воображения, всегда поглощены в бизнес. Неформальный подход, рассматриваемый некоторыми как отсутствие хороших манер. Отношение к женщинам – «Привет, девочки!» – коробило русский слух… Целый каталог привычек американцев, которые сбивали с толку, озадачивал русских – мужчины ноги на стол; почему вместо правильно, как нас учили, «йес» – «йа, йе, йю». Имя надо произносить по буквам, ведь русский настолько фонетичен».

Подозрение, что АРА совсем не та, за кого себя выдает, вызывало и то обстоятельство, что последняя мирилась с жестким, агрессивным поведением большевиков, когда можно было просто «закрыть лавочку» и отбыть домой. Большевики сами, по-видимому, были удивлены этим вводящим в заблуждение поведением АРА.

В связи с сокращением помощи с осени 1922 г. АРА стала восприниматься в глазах местных граждан и чиновников, по свидетельству одного из американских очевидцев, как «всего лишь простая рядовая гуманитарная организация». В ноябре 1921 г. кормление 50 тыс. жителей Симбирска представлялось как выдающееся событие, а в сентябре 1922 г. - «почти ничтожным». К декабрю 1922 г. общая численность кормящихся поднялась до 265 тыс. чел., но американцы перестали восприниматься как идолы. «Американский гигант, спасающий все население, стал обычным повседневным человеком, помогающим нуждающимся людям – нуждающимся индивидуумам. Согласно же некоторым общественным теориям, отдельное лицо не в счет».[19]

Ко всему еще добавлялся фактор шпиономании. Ф. Долбиэр, сотрудник  посольства США в Берлине, в письме Гуверу от 27 декабря 1921 г. сообщал, что младший брат Пулитцера приехал из Москвы и заявил: «Многие русские верят, что АРА это главным образом разведывательная экспедиция – либо с военными целями, либо в поисках концессий». Долбиэр указал на атмосферу подозрительности, которая существует в славянских странах в целом.[20]

Почти месяц спустя после переговоров в Риге Литвинов заявил в интервью корреспонденту американской газеты “The New York Tribune”: «Беда в том, что было слишком много подозрительности с одной стороны и недостаток доверия – с другой. Если вы примените мое замечание к любой из сторон, вы будете не так уж неправы».[21]

Все это создавало для АРА проблему имиджа, негативно влияло на эффективность работы, на отношения с большевиками, которые непременно этим пользовались при отсутствии явных компроматов. Гуманитарная основа и деловой подход к реализации программы становились одной из причин «раздвоенности» массового сознания, укреплявшейся агрессивной пропагандистской машиной большевиков. Восторженное восприятие и настороженность нисколько не противоречили друг другу, вполне уживались в общественном сознании.

Конечно, большую роль играла пропагандистская политика советских властей. Большевистская пропаганда предшествующих четырех лет – постоянное разоблачение кровожадности и корыстности империалистов – влияла на восприятие АРА населением, формировала отрицательный имидж Америки в сознании советских граждан. Чуковский пометил в дневнике: «Постоянно печатаются истории, что американцы скупы и хитры; что единственно хорошие американцы - это негры и рабочие, остальные – мошенники». В одном сатирическом журнале летом 1922 г. на первой странице была напечатана карикатура, в которой сопоставлялись две сценки: на одной, озаглавленной «В варварской Африке», изображалась группа каннибалов, поджаривающих белого человека. На другой – «В культурной Америке» - изображен горящий на костре негр, окруженный толпой ликующих белых.

Как отмечает Б. Патеноде, «того, что пережили русские за предшествующие семь лет, было вполне достаточно, чтобы в любом народе посеять сомнения в искренности благотворительности другого».[22]

АРА сталкивалась с естественным подозрением как властей, так и населения в каждой стране, где распространяла свою помощь, хотя и в разной степени. Европейцы тоже были склонны подозревать скрытые мотивы гуманитарной миссиии АРА. Гаскелл рассказал Л.Б. Каменеву в сентябре 1922 г. о своем разговоре с французским офицером в Бухаресте, когда направлялся на Кавказ с американской миссией помощи. Офицер поинтересовался насчет подлинных намерений этой помощи: «Так ли, что Стандарт Ойл хочет заполучить контроль над нефтяными промыслами Плоешти?» Полковник ответил, что американцы хотят их вернуть к нормальной жизни, что вызвало смех у француза: «Наше общее мнение о вашей помощи здесь можно суммировать следующим образом: или вы пытаетесь разыграть трюк в стиле Янки, что слишком трудно нам понять, либо вы банда величайших в мире дураков». Когда губернатор Гудрич сказал главе советского Госбанка, что Америка дает России 50 млн. долл. на помощь от голода исключительно из своего долга как христианская нация, без каких-либо задних помыслов, «выражение его лица говорило, что либо я думаю, что он достаточно глуп, чтобы в это поверить, либо что-то в этом роде».

Еще в имперский период в России сложился вполне устойчивый стереотип об Америке как обществе наживы и коммерции, что американцы по природе своей - предприниматели, коммерция – их главный стимул. В массовом сознании русских в той или иной степени утвердился образ капиталиста, спекулянта, для кого весь смысл жизни – деньги. Русская литература прививала представление об американцах: «жестокосердые почитатели Маммоны». Тогда же были популярны сочинения американского писателя Эптона Синклера, изобличавшего пороки американской системы. М. Горький написал «Город желтого дьявола» (1906 г.). Не удивительно поэтому, по словам одного из спасателей, что, «как правило, русские очень мало знают об идеалистских тенденциях в зарубежных и особенно англосаксонских странах и всегда идентифицируют иностранцев с бизнесменами».

Именно поэтому многие хотели знать, на каких условиях АРА будет кормить голодных. (Ведь не задаром же? Зачем сытым, богатым, тем более из-за океана, кормить голодных?) После насилия и жестокостей Гражданской войны, когда «перестали видеть человека в человеке», в обыденном сознании не укладывался феномен гуманитарной помощи, из него исчезли понятия благотворительности и сострадания. Макферсон из киевского «дистрикта» отметил, что идея гуманитарного предприятия «в настоящее время не в пределах понимания русского сознания, прошедшего через четыре года социальных и экономических потрясений».

Отметим, что и самого Гувера, «великого гуманитариста», в некоторых кругах самих США считали слишком ориентированным на бизнес. Среди его самых больших критиков были квакеры из Комитета американских друзей. «Друзья» считали, что Гувер более всего обеспокоен, во-первых, тем, чтобы АРА доминировала среди тех, кто оказывает помошь России, и во-вторых, ставит на первое место не филантропию, а экономические интересы США (в частности, выбрав для посылки в Россию кукурузу, а не пшеницу).

Не располагали к американцам и их «отчужденность, равнодушие» (именно то, что сами они позитивно расценивали как «метод хладнокровной беспристрастности»). Чуковский пишет, что подобное разделяется и в писательских кругах. Ему и самому было непонятно, почему американцы не предпринимали действия по исправлению этого недоразумения.[23]

Необходимо учесть и то обстоятельство, что в работе АРА на местах были ошибки, вызванные незнанием местных особенностей, а то и отсутствием элементарного такта. Об этом свидетельствуют больше российские очевидцы, нежели американские. Так, учительница Тюкалина вспоминала: «Продукты питания для детей приобретало благотворительное американское общество АРА. Они привозили сахар, какао. Сначала дети бросались на эту еду. И если не доглядеть за детьми, то некоторые погибали от переедания. Но русские дети не были приучены к сладкой американской каше и какао. Ребята постарше нашли выход: они относили монашкам в монастырь сладкую кашу в обмен на соленую капусту, огурцы, помидоры».[24]

Даже общение американцев с образованными людьми, говорившими на иностранных языках, не всегда приводило к взаимопониманию. Один из русских отметил: «У нас было мало чего общего». Прежние каналы получения информации теперь были недоступны из-за цензуры. Как результат, «для них – радио, Рур, развитие перелетов по воздуху и по воде, развитие мысли в Америке и Европе». А для русских это все было «столь отдаленным, как Луна».

Если русские, на взгляд американцев, не ценили свои жизни, то их поражало, как ценилась жизнь американских «басурманов». Когда бесследно исчез Ф. Шилд (в Симбирске в 1922 г.), то местный начальник милиции был очень удивлен тем, что судьба одного человека вызвала переполох во всей Америке. Другой случай: И. Браун в Феодосии заразился тифом, по всему Крыму не было медикаментов для его лечения, так из Одессы был послан американский военный корабль, доставивший доктора и медикаменты. Умершему от тифа Г. Бленди были устроены пышные похороны в Москве, а президент США Гардинг передал свои соболезнования его матери.

Сильны были и антисемитские настроения, главным образом на Украине, когда американская помощь воспринималась как «жидопомощь». Совместная деятельность АРА и «Джойнт» часто создавала впечатление, что помощь оказывается прежде всего лицам еврейской национальности.

С другой стороны, некоторые добровольцы АРА (например, Дж. Эйкер, работавший в Витебске) разделяли антисемитские взгляды. На Украине и в Белоруссии сотрудникам АРА впервые пришлось столкнуться с компактно проживающим в городах и местечках еврейским населением, и не всегда и не все из них проявляли к нему терпимость. 

Культурный взаимообмен, несмотря на все свои позитивные достижения, носил на тот момент еще ограниченный характер. Он не мог развиваться широко из-за изначальной секретной установки Гувера, опасавшегося скомпрометировать АРА, избегать ее представителям не только «политических действий, но даже обсуждений политических и социальных вопросов».[25] Такая линия ограничивала возможности американцев общаться с российским населением, усиливало их изоляцию от принимающей среды. Американцы опасались, что их слова могут быть неверно истолкованы, поэтому старались не высказываться открыто и до конца.

Операция по оказанию помощи оказалась успешным  «экспериментом» в сотрудничестве между враждебными политическими системами. Обе страны приобрели ценный опыт конструктивного международного сотрудничества, совместная борьба с голодом способствовала межкультурному диалогу на всех уровнях общества. Лидерам обеих стран удалось, пусть на время, встать выше своих идеологических расхождений ради достижения общей цели.

Совместная борьба с голодом представляла уникальную возможность для советских людей и для американцев побольше узнать друг о друге, перейти к активному торговому и культурному сотрудничеству. А через правительства (а они были причастны к организации помощи) - и к дипломатическому признанию. По сути, появился шанс налаживания диалога между коммунистами и капиталистами.

Однако большевики не верили в искренность намерений американцев. Уж слишком сильный отпечаток оставили годы борьбы с внутренними врагами в условиях враждебного окружения. Негибкость советских подходов, подозрительность к иностранцам, идеология ненависти к капиталистическому, западному миру препятствовали нормальному диалогу в тот период (они устойчивы и поныне в сознании миллионов людей, родившихся и выросших в условиях социализма). Проблема коренилась не только в большевиках, но и в самом российском населении, с подозрением относившемся к своим спасителям. Оно было не менее подозрительно настроено, чем сама власть.

Не в меньшей степени ответственность лежит и на американской стороне, также не сумевшей, несмотря на попытки некоторых лиц, преодолеть барьер стереотипов. Личные пристрастия и предубеждения Гувера затянули решение США вопроса о признании СССР. В итоге уникальная возможность закрепить достигнутый успех была упущена.

 

Примечания


[1] Fisher H. The Famine in Soviet Russia, 1919 – 1923: The Operations of the American Relief Administration. N.Y., 1927; Weissman B. Herbert Hoover and Famine Relief to Soviet Russia, 1921 – 1923. Stanford, 1974.

[2] Автор сердечно благодарит сотрудников Президентской библиотеки Герберта Гувера в Уэст-Бранче (штат Айова, США) за помощь в работе, предоставленные фотографии и разрешение опубликовать одну из них в настоящей статье.

[3] Рукопись в трех томах «Книга без названия», написанная в начале 1930-х гг., хранится в Гуверовском институте войны, революции и мира.

[4] Patenaude B. A Big Show in Bololand: American Relief Expedition to Soviet Russia in Famine 1921. Stanford, 2002. P. 226.

[5] Ibid.

[6] Цит. по: Patenaude B. Op. cit. P. 337.

[7] Ibid. P. 428.

[8] Ibid. P. 583.

[9] Ibid. P. 433.

[10] Центральный государственный архив общественных движений и организаций  Республики Башкортостан. Ф. 1. Оп. 1. Д. 552. Л. 16.

[11] Patenaude B. Op. cit. P. 573.

[12] Некрасов В. По обе стороны океана // Новый мир. 1962. № 12. С. 110.

[13] Чуковский К. Дневники, 1901 - 1929. М., 1991. С. 232.

[14] Власть труда. 1922. 11 авг.

[15] Там же.

[16] Patenaude B. Op. cit. P. 514.

[17] Patenaude B. Op. cit.; Усманов Н.В. К вопросу об американской помощи голодающим Советской России в 1921 - 1923 гг. // Дискуссионные вопросы российской истории. Арзамас, 2000. С. 197 - 202.

[18] Цит. по: Patenaude B. Op. cit. P. 604.

[19] Ibid. P. 182 - 183.

[20] HHPL. Commerce Papers. Box # 184.

[21] Phillips H.D. Between the Revolution and the West: A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Westview Press, 1992. P. 49.

[22] Patenaude B. Op. cit. P. 629.

[23] Chukovskii K. One Heart to the Globe (Frank A. Golder Papers. Hoover Institution Archives, 5 - 6).

[24] http://www.znanie-sila.ru/online/issue_1890.html

[25] Weissman B. The Aftereffects of the American relief Mission to Soviet Russia // Russian Review. 1970. Vol. 29, No. 4. P. 411 - 412.

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru