Новый исторический вестник

2002
№3(8)

ПОДПИСАТЬСЯ КУПИТЬ НАПЕЧАТАТЬСЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ EDITORIAL BOARD НОВОСТИ ФОРУМ ИЗДАТЬ МОНОГРАФИЮ
 №1
 №2
2000
 №3
 №4
 №5
2001
 №6
 №7
 №8
2002
 №9
2003
 №10
 №11
2004
 №12
 №13
2005
 №14
2006
 №15
 №16
2007
 №17
2008
 №18
 №19
2009
 №20
 
 №21
 
 №22
 
 №23
2010
 №24
 
 №25
 
 №26
 
 №27
2011
 №28
 
 №29
 
 №30
 
 №31
2012
 №32
 
 №33
 
 №34
 
 №35
2013
 №36
 №37
 №38
 №39
2014
 №40
 
 №41
 
 №42
 
 №43
2015
 №44
 №45
 №46
 №47
2016
 №48
 №49
 №50
 №51
2017
СОДЕРЖАНИЕ АВТОРЫ НОМЕРА
  ЖУРНАЛ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО УНИВЕРСИТЕТА

Г.И. Мирский

ПОСТСОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО И ВНЕШНИЙ МИР: НАСЛЕДИЕ ПРОШЛОГО

Если попросить нашего человека дать максимально краткое определение того, чем нынешняя Россия отличается от советского государства, он, скорее всего, отметит три характерные черты: во-первых, это рыночная экономика (термин «капитализм» не принято употреблять, видимо, из соображений политкорректности), во-вторых, демократия (понимаемая обычно как многопартийность, плюрализм мнений и свобода слова), и, в-третьих, тот факт, что Россия осталась без союзных республик, без Варшавского пакта и большинства прочих признаков великой державы.

Руководствуясь этими критериями, можно было бы предположить, что мы живем уже в совсем другой стране, кардинально отличающейся по основным характеристикам от Советского Союза, и что, соответственно, все мироощущение нашего общества, его взгляды на Россию и на окружающий мир должны быть диаметрально противоположны тому, что было до краха советской власти. Это, однако, не так, и задача данной статьи - показать, что наше общество в данном аспекте находится под сильнейшим воздействием как взглядов и настроений, оставшихся еще с досоветского периода (а иногда и уходящих в глубь веков), так и  идеологических стереотипов, привитых всей системой советского образования и пропаганды.

Вообще говоря, это совершенно естественно: ведь сознание людей всегда отстает от происходящих в обществе политических, экономических и социальных перемен. Но дело в том, что у нас эти перемены произошли так быстро и лавинообразно, что образовался чрезмерно большой разрыв, или зазор, между объективной, «базисной» реальностью и общественным мироощущением, то есть между тем, что вокруг людей, и тем, что в их головах. И это создает некую избыточную напряженность в попытках осмыслить новые реалии, а часто порождает сумятицу в умах. Данные социологических опросов показывают, например, что люди выступают одновременно за сохранение имеющихся достижений в области демократических свобод и за ужесточение «силовой политики» государства, за смягчение наказаний и за восстановление смертной казни. Это - в области внутренней жизни.

Что же касается международных дел, то здесь, пожалуй, разброда и «нестыковки» различных мнений еще больше. Что представляет собой сегодняшняя Россия, необходимо ли ей стремиться к возрождению великодержавности, ближе ли мы к Западу или к Востоку, каково наше место в современном мире, кто наши враги и друзья - эти вопросы, над которыми русские бились и сто, и полтораста лет тому назад, занимают умы и сейчас. Если не у народа в целом, то, во всяком случае, у той его части, которую иногда называют «мыслящей» или интеллектуально развитой (иначе говоря - интеллигенции).

Какие же именно пласты представлений о внешнем мире оказались наиболее стойкими и сильнее других воздействующими на  умонастроение и мироощущение нашего общества?

Россия и Европа

На протяжении последних двух столетий ориентиром для русского общества, при всей его бесспорной многоэтничности, была, безусловно, Европа. И дело тут далеко не только в чисто бытовом, практическом плане (конечно же, русский человек всегда и безоговорочно предпочитал проводить время в Париже и Риме, а не в Тегеране или Пекине). Русская литература в период своего становления ориентировалась на книги французских, немецких и английских авторов. Русское искусство вдохновлялось, если говорить о внешнем влиянии, европейскими образцами. Из Европы шла философия, эстетическая мысль, идеи устройства общества и государства. Всегда безраздельно господствовавшее в России православие - это ведь пусть и особая, греко-византийская, но неотъемлемая часть христианства, религии по преимуществу западной. Поскольку же именно религия представляет собой наиболее твердое и стабильное ядро цивилизации, вполне можно считать Россию относящейся к Европе в цивилизационном плане.

О близости России к Европе уже бесконечно много написано, и нет смысла воспроизводить то, что было сказано русскими авторами. Ограничимся цитатой из труда современного американского историка Дж. Кларксона: «Многие основные нити, которые тянутся сквозь всю российскую историю, делают очевидным тесное родство России с Западом. Ход развития России во многих отношениях разошелся с тем, что было в остальной части западного мира. Однако первоначальное оснащение русских - их религия, образ жизнеустройства, политическая практика, главные принципы построения их языка - были такими же, как у ранних западноевропейцев. Запоздалое появление России на исторической сцене и условия природной среды глубоко повлияли на эволюцию России, но главные линии ее истории были теми же самыми, что и у Запада. Сколь бы сильными индивидуальными чертами ни обладала русская история, Россия родственна Европе, а не Азии».[1]

   При этом нелепо было бы, разумеется, отрицать тот факт, что Россия по многим показателям не только европейская, но и азиатская страна, начиная от этнического фактора (пресловутого «состава крови») и кончая всем известными особенностями менталитета, впитавшего в себя некоторые черты, обычно называемые «азиатскими» (об этом речь впереди). Главное же, однако, в том, что основополагающие, базовые культурные ценности русского народа являются по преимуществу европейскими, и это осознавалось всегда.

Отношение к Западу, представленному вплоть до второй четверти ХХ в. исключительно Европой, а не Америкой, у русских всегда было двояким, характеризовалось двумя, на первый взгляд  взаимоисключающими, комплексами: притяжения и отталкивания. Первый комплекс, проистекавший из понимания того, что в Европе несравненно больше благосостояния и порядка, нередко доходил у русских людей, по своей природе не склонным к трезвой умеренности и «золотой середине», до ложного мнения о своей органической неполноценности, до рабского подражания и самооплевывания. Второй комплекс, как бы компенсируя первый, базировался на представлении о «духовном превосходстве» русского народа, о его соборности и душевности, что противопоставлялось насквозь материалистической, заземленной, бездуховной мещанской Европе. Все это в полной мере сохранилось и до наших дней, с той только разницей, что сейчас под словом «Запад» подразумевают скорее Америку, чем Европу. Личные наблюдения автора этих строк, проработавшего несколько лет в Соединенных Штатах и Англии, свидетельствуют: до сих пор россияне, признающие несравненно более высокий жизненный уровень в странах Запада и несоизмеримые с нашими условия для творческой деятельности и вообще для достойного трудоустройства, в то же время весьма пренебрежительно относятся к духовной жизни Запада, к его интеллектуальному и нравственному климату, обладают неким комплексом превосходства и явно предпочитают «родимый» стиль жизни при всех его очевидных безобразиях.

Собственно к Западной Европе враждебности как таковой в русском народе в целом никогда не было; особенно это относится к Франции, вне всякого сомнения, наиболее привлекательной стране в мире для русского человека. Даже наполеоновское нашествие ни в малейшей мере не положило конец российской франкофилии: образованные люди продолжали говорить по-французски, зачитываться французскими книгами и при первой же возможности стремиться посетить Францию. Любопытно сравнить это с той германофобией, которая развернулась в России с самого начала Первой мировой войны; немцев в России всегда уважали и ценили, но тепла в отношении их, как и англичан, не было.

Иное дело - Восточная Европа. Она ассоциировалась прежде всего с образом Польши - вечного врага, представлявшего ненавистных «латинов», католический Рим. Память о польском вторжении во время Смуты, о мученичестве Ивана Сусанина накрепко засела в сознании русского народа, травмировала его так же, как Цусима и Порт-Артур тремя столетиями позже.

Враждебность по отношению к Польше всегда была непреодолимым барьером на пути реализации славянофильской идеи, концепции «панславизма». В самом деле, о какой славянской солидарности, а тем более братстве, могла идти речь, если самый крупный и значительный из соседних славянских народов имел вековой «имидж» чуть ли не главного врага, интервента, представителя «окаянного католицизма»? Не удивительно, что панславизм в конечном счете оказался абсолютно пустой и нежизнеспособной концепцией, несмотря на то, что в конце XIX в. в России проявился подлинный энтузиазм в отношении идеи освобождения болгар и сербов от турецкого гнета.

Сейчас, вследствие полного изменения геополитической ситуации, враждебные чувства к Польше угасли, равно как и особая теплота по отношению к балканским славянам. Славянский мир для русских по большому счету скорее безразличен. А Европа в целом воспринимается в России положительно, и в этом смысле можно сказать, что негативное отношение к европейским странам, подогревавшееся советской пропагандой в годы Холодной войны, (вспомним хотя бы постоянное запугивание угрозой «германского реваншизма») в основном преодолено.

Россия и Америка

Американцы как народ всегда были у нас популярны. Их энергия, предприимчивость, дружелюбие, простота в обращении подкупали и импонировали. Сталин призывал сочетать «русский революционный размах с американской деловитостью». Для поколения, к которому принадлежит автор этих строк, чуть ли не первыми иностранными словами, узнанными в детстве, были названия марок американских автомобилей – «Форд», «Линкольн», «Паккард». И это поколение в немалой части, по крайней мере в Москве, было спасено от голода в 1942 г. благодаря американской продовольственной помощи.

В период Холодной войны на традиционно добрые чувства наслоились такие зловещие стереотипы, как Пентагон, Уолл стрит и ЦРУ, что не могло не отразиться на настроении народа. Именно оттуда пошел ранее не известный в России антиамериканизм. Он стал частью общего отношения к капиталистическому Западу. Советские люди были убеждены, что они живут в осажденной крепости, чему способствовал неустанно вдалбливавшийся в их головы тезис о капиталистическом окружении. Эта постоянное опасение агрессии, питавшееся печальным опытом внезапного гитлеровского нападения в 1941 г., накладывалось на традиционное российское недоверие и подозрительность по отношению к Западу. Все то дурное, что было издавна связано с обликом Запада, – то есть негативная часть того «двуединого комплекса» по отношению к Европе, о котором выше уже говорилось, - в глазах советских людей стало олицетворяться именно Соединенными Штатами. Главное при этом было искреннее убеждение, что американские капиталисты ненавидят Советский Союз и при первом же удобном случае попытаются уничтожить его путем нанесения ядерного удара.

Сейчас вроде бы все изменилось, и немного найдется людей, верящих в то, что американские ракеты с ядерной начинкой обрушатся на Россию. И тем не менее немалое число политиков, профессоров, журналистов считают, видимо, признаком хорошего тона и свидетельством патриотизма твердить о том, что Америка хочет «добить Россию» и что американский след можно обнаружить всюду, где для нас возникают какие-либо неприятности. Поносят Америку, между прочим, те самые люди, которые обожают туда ездить, готовы лететь в Штаты по первому приглашению, лезут из кожи вон, чтобы только пристроить своих детей учиться в американском колледже.

Кроме того, стало модным говорить о низком интеллектуальном уровне, тупости и малограмотности американцев, ссылаясь при этом на впечатления наших студентов, приехавших обучаться в Штаты. При этом не учитывается неправомерность сравнения лучших, отборных российских студентов, завоевавших право учиться за границей, с американскими «середнячками» из провинции. Если бы «золотой мальчик» из Гарварда посетил провинциальный российский университет, он вряд ли был бы в восторге от уровня знаний наших студентов, например, по истории и географии.

Усилиями пошляков-сатириков и завоевывающих себе дешевую популярность журналистов создается окарикатуренный, искаженный образ Америки.

В целом же отношение к Соединенным Штатам изменилось к худшему еще и потому, что множество людей после окончания Холодной войны получили возможность побывать в этой стране. Близкое знакомство часто приносит разочарование как в личной, так и в общественной жизни. Исчезает ореол чего-то таинственного, недоступного, привлекательного и заочно почитаемого; обнаруживаются слабости, пороки, малопонятные особенности чуждой культуры, иного менталитета. Знак «плюс» меняется на «минус», появляется соблазн злорадствовать и насмехаться над теми, кто еще вчера считался чуть ли не «ролевой моделью», образцом для подражания; это типично для массовой психологии.

В России всегда был сильный по своим качествам народ и еще более сильное, хотя и малокачественное, государство, но слабое общество. А слабое общество непременно нуждается, во-первых, в вожде, во-вторых, во враге. За вождем можно слепо идти, избавляя себя от ответственности, а на врага можно сваливать все собственные общественные неудачи. Америка в глазах многих символизирует сейчас такого врага.

Постсоветский антиамериканизм коренится, во-первых, в застарелом российском комплексе неполноценности в отношении Запада. Во-вторых, это реакция на утрату нашей страной роли сверхдержавы, на распад СССР, на потерю возможности говорить с позиции силы. Иначе говоря, речь идет о проявлении оскорбленного национального чувства: потеряв себя как мировой «полюс», трудно любить другой «полюс» - оставшийся. В-третьих, здесь проявляется советский менталитет, неотъемлемой частью которого была «бдительность», подозрительность, поиски врагов, вредителей. Советский человек был убежден, что все плохое не обходится без воздействия внешних сил, без заговоров и происков врага, и на американцев можно списать все: от распада Советского Союза до непристойностей и насилия на экранах телевизоров. Наконец, в-четвертых (особенно это относится ко многим парламентариям), речь идет о «наборе очков», о попытках разыграть «патриотическую» карту.

Антиамериканизм политической «элиты» не является чем-то серьезным. При нынешнем режиме она может лишь слегка фрондировать, но даже не помыслит в чем-либо противодействовать президенту, что было убедительно продемонстрировано после событий 11 сентября прошлого года, когда В. Путин моментально и решительно солидаризировался с Соединенными Штатами. Гораздо важнее «низовой», «народный» антиамериканизм, а он распространен в обществе весьма широко. Это проявилось опять-таки после атаки террористов на Нью-Йорк и Вашингтон: повсюду можно было слышать разговоры о том, что, вот мол, «американцы допрыгались», «Америке так и надо» и прочее. Конечно, при нынешнем состоянии нашего общества никаких массовых протестов и демонстраций возмущенных толп не было, но настроения людей проявились достаточно четко.

Вообще говоря, антиамериканизм - это феномен повсеместный, универсальный и непреходящий, с ним можно столкнуться в любой стране мира, даже, как это ни парадоксально, в Израиле. В подавляющем большинстве случаев это политически весьма безобидно, но только не в России. Дело в том, что у нас под этим скрывается нечто серьезное, а именно: неприязнь или недоверие к демократическим принципам устройства общества. Для многих людей, в том числе для политиков, антиамериканизм тождественен неприятию всего, что идет от Запада, в первую очередь демократических, плюралистических начал, идей гражданского общества с либеральными ценностями. Сторонники реставрации тоталитаризма в той или иной форме прекрасно понимают, что лучший способ дискредитировать курс демократических реформ - это представить их населению как результат влияния или даже давления Америки, якобы глубоко враждебной России и мечтающей об ее ослаблении и расчленении. 

Тревожно при этом то, что антиамериканизм - это не безобидная отдушина для униженного национального самолюбия. Ему неизбежно сопутствует подъем шовинизма, а уж на этой почве ни одно демократическое общество никогда не возникало. От антиамериканизма - всего один шаг до тезиса о неприемлемости для Росси идущих с Запада демократических ценностей.

Россия и Азия

Древняя Русь была практически неотделима от Великой Степи, лежавшей к востоку и югу от русских княжеств, которые то воевали с хазарами, половцами и другими степными народами, то заключали с ними мир и даже образовывали союзы. В течение многих столетий  кочевые племена совершали огромные по своему масштабу миграции, проходя через гигантские ворота между Уральским хребтом и Каспийским морем и устремляясь к плодородным землям на берегах Волги, Дона и Днепра. Древняя Русь и Великая Степь, по сути дела, представляли собой единое этногеографическое пространство.

Отсюда и пошла азиатская составляющая России. На громадной восточноевропейской равнине не могло быть изоляции, самозамыкания этносов. Взаимопроникновение культур было неизбежным явлением, хозяйственный обмен был жизненно важен для всех. Славянские и тюркские племена и народы не только жили бок о бок, то враждовали, то торговали, но и активно взаимодействовали, оказывали друг на друга влияние в культурном, психологическом, языковом плане. После того как завоевавшие Русь монголы стали мусульманами и тюркоязычными, и Золотая Орда стала татарским государством, возник своеобразный симбиоз между православным русским народом и господствовавшими над ним азиатскими «нехристями». Вопреки мнению некоторых ученых, это отнюдь не был гармоничный и безусловно плодотворный для России «диалог цивилизаций». Стоит вспомнить слова Ключевского: «Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом - это такое обстоятельство, которое одно может покрыть не один европейский недочет в русской политической жизни».[2] Но беспощадного антагонизма, порождающего вековую ненависть, не было.

Победив Орду и начав великое движение на восток, русские создали державу, ставшую как бы преемницей ее грандиозных евроазиатских предшественников - тюркского каганата VI - VII вв. и монгольской империи XIII - XIV вв.[3] Традиция религиозной и этнической терпимости, зародившаяся в долгие века сосуществования с Ордой, сохранилась и была официально подтверждена специальным указом Екатерины II в 1773 г.; для крестившихся мусульман, независимо от их этнической принадлежности, в Российской империи были открыты пути к деловой и государственной карьере, никакой дискриминации не существовало. И хотя покоренные царскими колонизаторами мусульмане и язычники, сохранившие свою веру, не могли стоять на одной доске с православными, и их называли «погаными нехристями», подлинной враждебности к ним русские не испытывали. К ним относились, скорее, снисходительно, как к неразумным и заблудшим, не видящим света Божьего, заслуживающим жалости, но не ненависти.

Азия была для русских странной смесью варварства, отсталости, экзотических обычаев и непонятной мистической мудрости. Никаких «двойных комплексов» по отношению к азиатам, в отличие от чувств к европейцам, русские не испытывали. Никакой иррациональный «голос крови» не притягивал русских к Востоку, несмотря на бесспорное наличие азиатских этнических корней у множества русских людей. Турки, персы, китайцы были чужими для русских, с ними можно было жить в мире и согласии, торговать, но не смешиваться. Термин «азиатчина» широко употреблялся в политическом лексиконе как символ всего отсталого, регрессивного, препятствующего внедрению прогрессивных начал, идущих исключительно с Запада.

Что изменилось в этом смысле в наше время? Если, как уже отмечалось, в отношении русского народа к Европе после окончания Холодной войны произошли перемены к лучшему, исчез страх перед «капиталистическим окружением», «германским реваншизмом» и так далее, то этого нельзя, к сожалению, сказать об отношении к людям Востока, подразумевая под этим не Восток «старый», традиционный, зарубежный (к Турции, Ирану или Индии люди относятся в основном индифферентно), а бывшие советские республики, ныне независимые государства, расположенные к югу от России. Никакой религиозный фактор здесь не действует; по отношению к кавказцам, например, практически не делается различия между мусульманами (чеченцы, ингуши, азербайджанцы и так далее) и христианами (грузины, армяне, осетины и прочие) - все они в глазах массы русского населения являются «людьми кавказской национальности». Во всяком случае, те русские люди, которых нельзя отнести к разряду интеллигенции, в немалой степени затронуты тем, что можно назвать «антикавказской ксенофобией» с явным привкусом расизма.

Принято считать, что расизм чужд русскому национальному характеру, и это отчасти верно в том смысле, что русским никогда не был присущ комплекс этнического превосходства, у них не было национального чванства и в России не могло бы появиться понятие, эквивалентное, например, немецкому Herrenvolk («народ господ»). Не было и того брезгливого высокомерия, с которым, например, английские или французские колонизаторы относились к «туземцам» Африки и Азии. Уже говорилось, что в царской России фактор «крови», этнического происхождения практически не имел значения. Можно добавить, что в Советском Союзе с его официально провозглашенной идеологией интернационализма различия между национальностями во многих отношениях вообще не существовали, выходцы с Кавказа и Средней Азии становились директорами заводов и ректорами институтов в Москве и Ленинграде, партийные руководители южных республик были членами Политбюро.

И тем не менее нельзя сказать, что расистские предрассудки вообще не были присущи русскому народу. Ксенофобия в латентной форме существовала всегда, хотя и была мало заметна. Впрочем, это присуще в той или иной степени всем народам, причем неприязнь к дальним, к тем, кто живет за тридевять земель, обычно бывает гораздо слабее, чем недобрые чувства по отношению к соседям, к тем, кто живет рядом и с кем постоянно соприкасаешься.

В 1960–х гг. в Кракове состоялся семинар, организованный Академиями Наук Польши и Чехословакии, на тему «Исторические корни взаимной неприязни чехов и поляков». Но ведь к другим своим соседям - немцам, русским, украинцам - поляки всегда относились несравненно хуже, чем к чехам.

И в этом смысле стоит окинуть взором карту мира, чтобы убедиться в том, что именно соседние народы, живущие бок о бок сотни лет, как правило, испытывают по отношению друг к другу не слишком теплые чувства. Достаточно отметить взаимоотношения, например, французов и англичан, испанцев и французов, португальцев и испанцев, венгров и румын, румын и болгар, болгар и сербов, сербов и хорватов, греков и болгар, турок и греков, арабов и персов, персов и афганцев, персов и турок, грузин и армян, вьетнамцев и кхмеров, китайцев и вьетнамцев, японцев и китайцев, корейцев и японцев. Каждый народ из любой перечисленной пары в лучшем случае не питает симпатий к другому народу той же пары.

Анализ корней этого явления выходит за рамки данного эссе, ограничимся констатацией факта: соседей обычно недолюбливают. И русские в этом отношении не отличаются от других. Но есть нечто, являющееся прямым наследием советской эпохи. Речь идет о довольно широко распространенном убеждении в том, что русский народ находится в дискриминируемом положении по отношению к жителям бывшего советского юга.

В советские времена часто доводилось слышать такого рода «обывательские разговоры»: «Смотрите, какие цены грузины дерут на рынке!» (потом грузин сменили на рынке азербайджанцы, но это не имеет значения, для русских все кавказцы - на одно лицо). В постсоветскую эпоху мнение о том, что жители Кавказа и Центральной Азии обогащаются за счет русских, только усилилось; оно подкрепляется информацией о деятельности этнических преступных группировок.

Так называемые патриотические, а по сути дела черносотенные, профашистские группы в России, не оставляя своего главного, принципиального занятия - пропаганды антисемитизма, - практически все больше сосредотачиваются на разжигании ненависти к жителям Кавказа и другим «южанам»; к сожалению, нельзя сказать, что эта деятельность не находит никакого одобрения среди массы населения, особенно среди тех слоев, которые находятся на самом низу социальной лестницы.

Опасность распространения такого рода взглядов и настроений не в том, что от этого могут пострадать отношения России с бывшими союзными республиками - эти отношения определяются на уровне высокой политики и зависят от многих, в том числе международных, факторов. Беда в том, что вирус ксенофобии, коль скоро он поразил общественный организм, обладает способностью разрастаться и захватывать все новые клетки. Если в людях укрепляется неприязнь по отношению к каким-то этническим группам только на том основании, что они - чужие, именно от них все зло, то снимается некий нравственный барьер, позволяющий сохранять беспристрастность и справедливое отношение к окружающим. Если сегодня в качестве зловредных элементов, подрывающих страну, в глазах хотя бы части общества фигурируют кавказцы, огульно причисляемые к «кавказской мафии», то завтра подобное отношение к «чужим», к «инородцам» вполне может распространиться и на других «нерусских», живущих рядом, то есть на представителей неславянских народов Российской Федерации, что, естественно, вызовет у них ответную антирусскую реакцию и сразу же приведет к резкой активизации националистических русофобских элементов. Для перспектив развития многонациональной российской державы нет и не может быть большей опасности.

Несколько слов об отношении русских к Восточной Азии, Дальнему Востоку.

К китайцам никогда не было цельного и внятного отношения. Они были настолько чужды и непонятны, что представлялись едва ли не существами с иной планеты; впрочем, так относятся к китайцам и на Западе. Один американский бизнесмен говорил: «Понять, что у китайцев в голове, невозможно, но дела с ними вести легко - они люди надежные, трудолюбивые, компетентные, держат слово».  Культурная пропасть всегда была такова, что русские люди не могли найти с ними общего языка, кроме как в области торговли. Всегда смущал огромный масштаб Китая; в советские времена на лекциях о международном положении можно было слышать вопрос: «Что  можно будет сделать, если миллион китайцев вдруг начнет переходить границу?». Ответ, естественно, мог быть только один: «Ничего».

Что касается японцев, то при всем уважении к их технологии, автомобилям и так далее у русских остается некая настороженность по отношении к этой нации. В немалой степени это вызвано, видимо, тем, что можно было бы назвать «комплексом крейсера “Варяг”» - травмой, нанесенной  поражением в Русско-японской войне. Любопытно: национальную травму вызвало и поражение от англичан и французов в Крымской войне, но она оказалась недолгой и неглубокой. Говоря спортивным языком, там речь шла о неудаче в игре команд одной и той же высшей лиги, состоявшей из великих европейских держав. С этим можно было смириться, в отличие от разгрома, учиненного «новичком» - азиатской страной, только-только вышедшей на мировую арену.

Кстати, не этой ли, глубоко засевшей в исторической памяти русского народа травмой, можно объяснить тот факт, что миллионы жителей России и сегодня даже слышать не хотят о возвращении Японии части островов Курильской гряды, хотя подавляющее большинство этих людей не имеет представления об истории курильской проблемы?

«Русская идея», «евразийская идея»

После этого беглого обзора отношения российского общества к  различным регионам внешнего мира следует рассмотреть вопрос о  существующих у нас взглядах по поводу роли и места России на международной арене.

Непосредственно после краха советской власти все было более или менее просто: тот, кто этот крах приветствовал, уже по определению был западником. Здесь, как и в экономике, казалось, что достаточно поменять знаки – «плюс» на «минус» и наоборот. Раз при коммунистах не было частной собственности и все было в руках государства - значит, теперь надо изгнать государство из сферы экономики вообще, отдать все на волю рынка, он сам все устроит, уладит и отрегулирует. Раз коммунисты были против Запада - надо переставить указатели и безоговорочно встать на сторону Запада, ведь он не может не быть другом и союзником новой, демократической России.

Свободный рынок, демократия, ориентация на Запад - такова была новая триада. Что из всего этого получилось - сегодня настолько ясно, что нет смысла на этом останавливаться.

Сейчас «безоговорочных» западников практически не осталось, так же как и тех «рыночников», которые полагали, что все будет в порядке, если дать простор частнособственнической стихии при минимальном участии государства. Нынешние, в общем довольно умеренные, «западники» пока что не смогли высказать сколько-нибудь оригинальных и свежих идей, ограничиваясь в основном призывами ориентироваться на «цивилизованный мир», не опасаться агрессии со стороны Америки и вести себя так, чтобы суметь привлечь иностранные инвестиции. Зато пышным цветом расцвели такие полузабытые теории, как «русская идея» и в особенности  «евразийская идея».

Американский ученый Т. Мак-Дэниэл в своей книге «Агония русской идеи» писал: «“Русская идея” не является полностью или исключительно чем-то российским. Отрицание эгоистического утилитаризма; стремление жить в сообществе; подозрительное отношение к частной собственности; неприятие формальности в социальных отношениях, особенно в сфере законности; желание иметь такое государство, которое защищало бы подданных от элиты общества…: эти ключевые темы «русской идеи» можно обнаружить в различных течениях европейской мысли раннеиндустриального периода, особенно в романтическом консерватизме». Автор подчеркивает, что «российское общество и на самом деле было более коммунальным, менее индивидуалистическим, чем в Германии или Англии; правовое сознание и привязанность к частной собственности были действительно менее распространены среди населения, чем в странах, унаследовавших римскую традицию». По его мнению, тремя ключевыми институциональными чертами, связанными с «русской идеей», были «православная церковь, царистское государство и крестьянская коммуна». Сообщество, противопоставляемое закону, абстрактным ассоциациям, формальной организации и взаимному интересу - таково было содержание «русской идеи». «Она была разработана интеллигенцией…, но частично коренится в практике российской деревни, характеризующейся слабым развитием частной собственности и индивидуальной инициативы». Американский ученый отмечает также, что апологеты «русской идеи» полагали, что европейская цивилизация состоит из «обществ», являющихся не чем иным, как аггломерациями конфликтующих и эгоистичных социальных групп, лишенных общей цели. «По контрасту, с их точки зрения, Россия являлась и должна была оставаться не «обществом», а единым народом… Это отрицание основывалось не на беспристрастном и сбалансированном анализе западной культуры, а на схематизированном взгляде на Запад в рамках логики  взаимного противостояния. Поэтому с самого начала «русская идея» была в большей мере идеологией, чем «культурой». Русскость (Russianness) всегда определялась противостоянием с чем-то другим».[4]

   Именно таким противостоянием (естественно, с Западом) мотивируют возрождение «русской идеи» ее сегодняшние сторонники, равно как и проповедники «евразийской идеи». В этом отношении  исходные предпосылки обеих теорий абсолютно идентичны. В. Чкуасели, директор Института прокризисных исследований, пишет о необходимости идеологии, «которая объединяет страну против общего противника. А то, что радикально-либеральный демократизм, американизм, атлантизм, глобализм успешно теснят Россию, - это сегодня очевидно».[5]

Как видно из этого перечня, все враги России находятся исключительно на Западе. А то, что Россия не может не иметь заклятых врагов, просто обязана их иметь, - в этом у приверженцев данных концепций не может быть и тени сомнения: Запад - средоточие всего чуждого русскому национальному характеру и всего враждебного интересам России.  Несовместимость, «чуждость» видны, по мнению этих идеологов, прежде всего в том, что на Западе превалируют такие «формальные» и, по сути своей, «бездушные» ценности, как законность, демократия, свобода выражения мнений, плюрализм, права личности и т. д.

А что в России? Об этом довольно метко высказалась философ В. Федотова: «Право, как говорил Достоевский, по своей по глупой воле пожить, анархическое понимание свободы являются типичными для России. В России обнаруживается вторичная ценность свободы в сравнении с равенством и справедливостью, а также тяготение к анархическому представлению о свободе как воле».[6] Это - в сфере ценностей и менталитета. Что же касается государственных интересов, то враждебность Запада к России  проявляется в том, что он всеми силами противится осуществлению ею, как писал историк С. Кортунов, «функций  доминирующей, объединяющей и господствующей силы новой цивилизации»; к выполнению же данных функций самой историей предназначен именно русский народ, обладающий «такими качествами, как всечеловечность, восприимчивость к другим культурам, терпимость, экстенсивность душевных качеств и так далее».[7]

Перечисленные автором качества русского народа неоспоримы, давно и хорошо известны, но в контексте пропаганды «русской идеи» перечень этих качеств является обоснованием не менее давней и не менее известной теории «особой миссии России», то есть великодержавной мессианской концепции, восходящей к знаменитому тезису о Москве как о «Третьем Риме».

Если в какие-то прежние времена и можно было предполагать, что в более или менее отдаленном будущем геополитический и цивилизационный проект, основанный на великодержавном мессианстве, может стать реальностью, то уж сейчас об этом говорить не приходится. При нынешнем состоянии России (не только экономическом, но в еще большей степени нравственном и социальном), при ее имидже в мире ни один здравомыслящий человек не поверит, что наша страна в обозримом будущем сможет стать «доминирующей силой новой цивилизации» и выполнить некую историческую миссию, «сверхзадачу». Поэтому «русская идея», если ее освободить от утопических мечтаний, предстает просто как манифест русского этнического национализма, призванный внушить русскому народу (именно только русскому, а не мультиэтническому сообществу «россиян» в Российской Федерации) мысль об особой исторической миссии России, миссии, вытекающей из уникальных черт русского народа, которые позволяют считать его избранным, превосходящим по своим душевным достоинствам другие народы.

В принципе нет ничего удивительного в запоздалом появлении на сцене русского этнического национализма. Его практически не было в царской России, где господствовала сверхэтническая имперская идея единства всех православных подданных (без этнических различий) вокруг фигуры самодержавного монарха. Не было его и в Советском Союзе, где доминировала первоначально идеология «пролетарского интернационализма», а затем - единства советского народа как «новой исторической общности». Будучи основным, центральным, «государствообразующим» этносом, русский народ не имел соперников в рамках империи и по существу не нуждался в самоутверждении на базе этнического национализма. Но после распада СССР и подъема местных национализмов, доходивших иногда до идей сепаратизма с явным антирусским уклоном, многие русские почувствовали угрозу для своей этнической идентичности, концепция России как сообщества «россиян» показалась недостаточно надежной для обеспечения интересов русской нации.

Вот что писал по этому поводу российский писатель А. Лебедев: «Русский национализм противостоит проекту гражданской нации, ибо ключевым элементом его платформы и словаря является идея русской этнонации в России как национального государства русских». Лидер националистической Русской партии Н. Бондарик выразил это кредо следующим образом: «В России должны править русские… У России должно быть русское правительство, русский парламент из этнических русских, принадлежащих Великой Нации по крови и духу… «Все для нации и ничего против нации», - этот лозунг должен быть в голове, в душе и в крови каждого русского, потому что мы все только клетки одного важного организма по имени Нация». И продолжает: «Конечно, механической связи между «русской идеей» и войной нет. Но от идеи исключительности, державности, «богоносности» (есть в научной литературе такой термин применительно к идее становления Третьего Рима)… - от всего этого веет кровавым ветерком». Русская идея «всегда где-то около крови. Тут ее почва».[8]

   Взять за основу русское этническое самосознание означает, в конечном счете, пойти по пути «германской» - кровно-территориальной, в предельном выражении – расистской, - модели строительства нации. Этот путь неизбежно ведет к самоизоляции русского этноса и к распаду Российской Федерации. Более того - возрождение великодержавной традиции в условиях, когда силой загнать Украину, Казахстан и другие страны СНГ обратно в империю уже невозможно, должно будет по необходимости базироваться на идее защиты интересов русских, оказавшихся в этих странах на положении «дискриминируемого меньшинства, насильственно оторванного от родины». На практике это может привести к выдвижению территориальных претензий к соседним республикам, к попытке «вернуть в Россию» регионы с преобладанием русского населения. Сегодня это кажется невероятным, но ведь никто не знает, какой режим будет у нас даже через десяток лет…

Российский ученый И. Зевелев в недавно вышедшей на Западе  книге «Россия и ее новые диаспоры», говоря о том, что все бывшие советские республики приняли модель строительства этнонационального государства, пишет: «Подлинная беда для Евразии начнется, если Россия примет такую же доктрину строительства нации - проще говоря, если русские сделают весь упор на этнический фактор (go ethnic)». «Интенсивное создание в России нации-государства - это опасный путь, так как он может привести к подъему этнонационализма и к перекройке европейских политических границ». «Русский этнонационализм, - подчеркивает И. Зевелев, - является одной из главнейших угроз безопасности в Евразии, и стимулирование строительства нации-государства, равно как и политизация проблем диаспоры, могут вызвать взрывчатый процесс перекраивания государственных границ по этническому принципу».[9]

   Если обратиться к «евразийской идее», то прежде всего надо сказать, что ее сторонники, чрезвычайно активизировавшиеся в последнее время и даже создавшие собственное движение «Евразия», обычно оперируют для утверждения исторической преемственности своих взглядов именами таких знаменитых мыслителей, как Данилевский, Достоевский, Соловьев, Ключевский, Вернадский, Трубецкой, Л. Гумилев. Понятно, что русские историки, философы и писатели всегда размышляли над «евразийской проблемой», исходя из важности того факта, что Россия находится и в Европе, и в Азии и, став великой державой, представляла собой сплав европейских и азиатских этнических элементов, ценностей, культур, традиций. Вся эта проблематика исчерпывающим образом исследована во множестве работ, так что нет смысла подробно на этом останавливаться. Сегодня речь идет о том, с какой целью возрождают данную концепцию.

На первый взгляд, должна быть полная противоположность между «русской идеей», корни которой уходят в концепции  «Третьего Рима», в теории славянофилов, и которая проповедует  тезисы об исключительной судьбе и уникальной миссии именно русского народа, носителя православия и естественного вождя всех славян, и «евразийской идеей», в основе которой лежит теория симбиоза двух цивилизаций и которая подразумевает как бы равенство западных и восточных начал, исключая и отвергая чисто этнический фактор. На самом деле обе идеи сходятся в двух центральных пунктах: во-первых, историческая миссия России, призванной спасти мир от упадка и хаоса путем утверждения своего духовного превосходства; и во-вторых, абсолютное неприятие западных культурно-цивилизационных ценностей, включая (и на это делается особый упор) принципы демократического общественного устройства.

Так, российский дипломат и политолог В. Титоренко писал, что «западные цивилизационные ценности вряд ли могут пустить корни в России ввиду ее уникального характера в том, что касается культуры, религии, социально-экономического устройства и национально-федералистской структуры».[10] Философ и публицист В. Аксючиц утверждает: «Все характерные свойства русского народа говорят о том, что он не способен органично вписаться в современную потребительскую цивилизацию и массовую культуру».[11] Председатель политсовета «Евразии» А. Дугин  убежден, что «у России есть свой собственный путь. И этот путь не совпадает с основным путем западной цивилизации… между евразийской метацивилизацией, ядром которой является Россия, и западным атлантическим сообществом изначально существует неснимаемое противоречие».[12] Это цитаты из работ сторонников как «русской идеи», так и «евразийской идеи»; все они говорят по существу одно и то же. Иногда кажется, что они просто-напросто уверены, что в нормальной жизни, в которой люди добросовестно работают, производят и потребляют, Россия все равно не догонит Запад, поэтому в виде компенсации этого комплекса неполноценности предлагаются концепции особой роли и уникальной миссии России, национализма и великодержавности в чисто этнической или же евразийской упаковке.

Новый национализм опирается на вполне обоснованное и справедливое возмущение масс царящим в стране беспределом, бездарностью и коррумпированностью властей всех уровней, безнравственностью и безнаказанностью нынешних «хозяев жизни». Во всем этом многие обвиняют демократию, а она идет с Запада - вот и готовая почва для антизападных настроений, связанных со скрытой тоской по авторитарным методам государственного устройства или даже по тоталитаризму.

Активных сторонников такого рода идеологии сегодня еще не так уж много, но потенциал ее распространения весьма велик - ведь никто не знает, какие испытания и потрясения могут нас ожидать в случае ухудшения экономических и социальных условий. Не должны вводить в заблуждение такие – возможно, временные - факторы, как благоприятная мировая конъюнктура цен на экспортируемое Россией сырье или же высокий рейтинг президента. Все это еще может измениться, и вопрос о том, каково место России в мире и каким путем она должна следовать, окажется тесно связанным с проблемой построения у нас подлинно демократического гражданского общества.                                

Примечания:


[1]Clarkson J.D. A History of Russia. N.Y., 1963. P. 6.

[2]Ключевский В.О. Русская история: Полный курс лекций. Кн. 1. М., 1993. С. 11.

[3] См. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 1. М., 1959. С. 61; Ланда Р. Илам в истории России. М., 1995. С. 25.

[4]McDaniel T. The Agony of the Russian Idea. Princeton, 1996. P. 24 - 25, 31, 45, 28.

[5] Чкуасели В. Неизбежность евразийства // Независимая газета. 2001. 15 марта.

[6] Федотова В. Воля вместо свободы // Независимая газета. 1997. 15 янв.

[7] Кортунов С. Национальная сверхзадача // Независимая газета. 1995. 7 окт.

[8] Лебедев А.А. «Русская идея»: В окрестностях войны // Полис. 1995. № 2. С. 123 - 124.

[9]Zevelev I. Russia and its New Diasporas. Washington (D.C.), 2001. P. 24, 29, 165.

[10] Титоренко В. Западные ценности и исламский мир // Свободная мысль. 1996. № 3. С. 72.

[11] Аксючиц В. Апология русского характера // Независимая газета. 2000. 27 июня.

[12] Дугин А. Евразийство: от философии к политике // Независимая газета. 2000. 30 мая.

Вверх

Антибольшевистская Россия Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru